34

Саша оказывается милым собеседником. Я даже практически прощаю ему тот прицельный удар. Не со зла он так, а от азарта. К тому же все рёбра на месте и следов не осталось. Игра — есть игра.

Наша лёгкая и ни к чему не обязывающая беседа в любой другой день бесконечно бы меня развлекла.

В любой другой. Но не сегодня.

Мысли то и дело утекают в сторону. Не могу собрать себя вместе, распадаюсь на фракции и теряю нить разговора, бесконечно переспрашивая.

Мы устроились за стойкой лобби бара, и я пью уже вторую чашку кофе. Хотя, думаю, что зря. Кофеин меня взбудоражил. Я будто чувствую внутреннюю «чесотку». Мне не сидится на месте. Если бы не вежливость и необходимость держать себя в руках, я бы вскочила и металась по холлу, заламывая руки, сама не зная отчего.

Хотя нет… зная. Конечно же, зная.

Всё из-за Германа. И этой его «Насти». Потому что когда они спускаются в холл вместе — считай, что под ручку, горящий огнем шар в моей груди мигом превращается в ледышку. Холодная и острая она давит на желудок, и если меня пять минут назад всего лишь мутило от нервов, сейчас тошнота становится сильнее.

К тошноте присовокупляется неприятное чувство обиды. Я словно маленькая девочка, у которой отобрали желанный подарок.

Только кто? Быть может, я сама — когда так опрометчиво махнула на предложение Германа зайти за мной перед ужином.

Вильнула хвостом, сказала бы Ритка. Только самодовольство давно испарилось, и его место прочно заняла досада и тоска.

«Настя» вышагивает, словно королева. Яркое алое платье выигрышно подчёркивает все её изгибы, а грудь, то и дело ненавязчиво трущаяся о локоть Островского, практически выскакивает из чашечек-ракушек лифа. Может мне кажется, но на лице её застыла бездна самодовольства и уверенности.

Герман обводит взглядом холл, натыкается на нас с Александром, но смотрит только на меня. Медленно кивает, приветствуя. Когда же получает от меня ответный кивок, отворачивается и уводит свою спутницу в банкетный зал, куда уже стекается народ.

И чёрт с ними! Вот серьёзно!

«Нервная чесотка» никуда не исчезает.

Почему-то внутри поселяется лютая уверенность, что сегодняшнюю ночь я буду лить слёзы в одиночестве собственного номера, пока Герман будет кувыркаться с этой «Настей». Я же не слепая, вижу, как она на него смотрит. Дожмёт же…

Хотя, в принципе, Герман не из тех, кого можно дожать, — тут же оживает внутренний голос.

Ну… был не из тех. Чёрт его знает, какой он сейчас.

Люди не меняются, — выдаёт «эксперт» внутри меня.

Точно. Люди не меняются. Вас просто перестают беспокоить их поступки. Только вот я до сих пор остро реагирую на любое действие Островского. По сей грёбанный день и час.

Когда мы с Сашей подходим к дверям банкетного зала, оказывается, что за столами предусмотрена рассадка. Прежде чем отойти, Саша уточняет:

— Может, потанцуем позже?

— Обязательно, — с мягкой улыбкой киваю и иду к своему месту.

Не могу сказать, что ехала в этот загородный отель с какими-то надеждами, но мне почему-то казалось, что у нас будет время поговорить и, возможно, объясниться. Всё-таки — залив, сосны, природа — обстановка как бы располагает к откровенности. Только игра слишком затянулась. Да, чересчур.

Германа не вижу, но когда хочу отодвинуть стул и сесть за стол, он вдруг возникает по левую руку.

— Позволь, — коротко отстраняет и пододвигает стул для меня.

— Спасибо, — ровным тоном благодарю и замираю, когда пальцы Германа будто бы небрежно смахивают мои распущенные волосы с правого плеча.

На мне длинное тёмное платье с запАхом. Оно и скромное, и фривольное одновременно. Платье с секретом, как говорится. При ходьбе приоткрывается разрез чуть ли не до середины правого бедра. Я знаю, что мне оно идёт, и мягкий шёлк ткани струится по фигуре, а разрез подчёркивает бесконечность ног в туфельках на высоких каблуках. Конечно, от внимания Германа не могло ускользнуть, во что я одета. Также как сверху ему приоткрывается прекрасный обзор треугольного выреза: намного глубже, чем я обычно себе позволяю.

Островский присаживается на соседний стул, а вот «Насти» поблизости не вижу, хотя с неё бы сталось подменить карточки рассадки так, как ей выгодно. Впрочем, это всё мелочи, ведь итак знаю, что как только официальная часть вечера перетечёт в неофициальную — все разбредутся и разобьются по интересам.

— Ты очень хороша сегодня, — долетает до моих ушей, и я чуть шокировано вскидываю голову, поворачиваюсь и в упор смотрю на Германа.

— С-спасибо, — слегка заикаюсь под его потемневшим взглядом.

Он смотрит мне в лицо, но такое ощущение, будто в самую душу, словно может прочитать любую мою мысль и догадаться о самых потаённых желаниях. Впрочем, они, наверное, и не такие уж потаённые.

Его взгляд — отражение моего собственного. Чёрные зрачки становятся шире — отбирая у радужки всё больше места.

Кажется, он хочет сказать что-то ещё, но внезапно гаснет потолочный свет и зал погружается в приятный полумрак. Начинается небольшое представление, под которое совсем неудобно разговаривать. Смотрю на импровизированную сцену и не понимаю, что там происходит, потому что мысли полностью заняты Германом.

«Ты очень хороша сегодня», — опять как далёкое эхо из прошлого.

Не могу вспомнить, говорил ли он хоть раз мне комплименты с тех пор, как мы снова встретились. Или привычно раздавал приказы и раздражал своими просьбами принести кофе? «Ты очень хороша» — это не «спасибо за хорошую работу» и не «ты нужна мне, как незаменимый специалист». Это что-то более личное. Более интимное.

Вскоре передо мной оказывается наполненный до краёв бокал. Беру и слегка пригубляю белое сухое. Посматривая украдкой на Германа.

В нём будто идёт какая-то внутренняя борьба, причины которой я не понимаю. Вроде, всё просто. Ему надо только сказать… Что сказать? Найти правильные слова.

А хочет ли он их искать? Это другой вопрос.

Официанты разносят блюда, и я пытаюсь пропихнуть в себя хоть кусочек чудесной изысканной еды. У Варганова — этого любителя-ресторатора — всегда всё по высшему разряду. И кухня отменная.

Только я будто потеряла вкус к жизни. Так случается, когда планы и мечты внезапно разбиваются о реальность.

После развлекательной части нас уносит водоворот делового — да-да, делового — общения.

Время налаживать новые связи и укреплять уже имеющиеся. Я представляю Германа нескольким людям, подошедшим к нашему столу. Деловая беседа сегодня мне кажется особенно скучной. Мне совсем не хочется говорить о работе, перспективах, возможностях, даже слушать мысли Германа насчёт того, как всё устроено в Швейцарии, тоже не тянет. Хотя в любой другой день я бы внимала каждому его слову.

— Твой новый босс — тёмная лошадка для многих, — Возов снова нарисовывается рядом со мной, когда я возвращаюсь из дамской комнаты и притормаживаю у отдельного стола с закусками.

Он словно чёрт из табакерки: только я расслаблюсь — тут как тут.

— Завидуешь? Ты же, Сергей, уже для всех, как раскрытая книга, — не сдерживаюсь я.

Возов морщится.

Нас обтекает снующий туда-сюда народ. В зале стало как-то слишком оживлённо и многолюдно, а ещё душно. Запахи еды и дорогого разношёрстного парфюма — перемешиваются в неприятные для меня ароматы. Чувствую, как не хватает кислорода.

— Варь, любой, кто давно в этом бизнесе — как раскрытая книга.

— Но почему же, посмотри на Варганова — он давно в этом бизнесе, но тоже та ещё тёмная лошадка, — жму я плечом и собираюсь уйти, но Сергей перегораживает мне дорогу.

— Твой Островский сейчас переговорит с доброй дюжиной потенциальных покупателей бизнеса. Выиграет пару крупных тендеров. Один, как я слышал, у него уже практически в кармане, да и выставит фирму на торги. Так всё и будет, Варь. А ты плавно перескочишь в статус безработной. Хотя, если судить по его первоначальному интересу к тебе, может, Островский тебя и с собой заберёт. Например, на вольные хлеба в Швейцарию.

Сжимаю губы в прямую линию, замечая в дальнем конце зала «Настю», направляющуюся в сторону Германа. Она, как ищейка, взявшая след. Или как французский бульдог, вцепившийся в сахарную косточку мёртвой хваткой.

— Он не мой, — отрезаю я, будто это единственное, что я уловила из речи Возова.

Сергей смеётся, а я фыркаю, как девчонка, и ухожу к стеклянным дверям на террасу. Надо проветриться.

На улице штиль: влажно и внезапно тепло. Дождь прекратился, а температура поднялась. Даже привычный бриз с залива не дует. Я отступаю от дверей, обхватываю себя за предплечья и иду в сторону тёплого открытого бассейна, от которого поднимается лёгкий пар. Голубая подсветка делает воду матовой, как будто бы молочной в этом тумане. Думаю, что неплохо бы завтра сходить с утра поплавать. Давно я не тренировалась. Гости, наверняка, будут отсыпаться после обильных возлияний, и всё СПА клуба будет в моём распоряжении.

Боже, как тут хорошо. Делаю вдох, другой, в голове чуть-чуть проясняется.

Одна мысль не даёт мне покоя. Сергей что-то такое обронил, что меня задело. Только я не могу понять, что именно. Его короткий монолог крутится в моей голове. Снова и снова. Я ищу те самые слова, за которые зацепилось сознание.

Ищу и нахожу.

— Варь! — голос Германа звучит резко и внезапно.

Оборачиваюсь и вижу его у выхода из зала.

— Ты куда пропала? — хмурится он.

В прекрасно сшитом тёмно-синем костюме он выглядит будто сошедшим с обложки журнала «Форбс». Островскому, конечно, пока далеко до тех, о ком там печатают, но он мужчина целеустремлённый, дайте ему несколько лет, и он сколотит приличное состояние: с его-то светлой головой, чёткими мозгами и умением завязывать отношения.

Сейчас я не вижу в нём ни капли от загорелого нагловатого парня в футболке и шортах, устраивающего мне пикник на пляже в Рио или уговаривающего сигануть с рампы на дельтоплане.

Интересно, я тоже так изменилась?

Исподволь я всегда помнила о нём. А он обо мне? Помнил?

— Так ты не просто так купил фирму Сергея? Знал, что я здесь работаю? — вместо ответа я задаю вопрос, когда Герман подходит ближе.

Он хмурит брови и закладывает руки в карманы брюк. Не нравится, что я снова об этом заговорила. Пытается скрыть настоящие эмоции. Конечно, он повторяет то, что я уже слышала.

— Я не следил за твоей жизнью.

Голос у него грубый — как гравий на пыльной дороге.

Делаю шаг ему навстречу, одариваю мягкой ироничной улыбкой и медленно произношу:

— Ложь.

Одно слово провисает между нами. Оно почти физически осязаемо. И мне очень хочется, чтобы Герман перестал отрицать то, что очевидно.

Возов сказал: «если судить по его первоначальному интересу к тебе». Теперь я точно знаю, что интерес был, а это значит…

— Ой, а тут так мило!

Высокий голос «Насти» рушит магию момента. Мы с Германом синхронно вздрагиваем. Блондинка энергично цокает острыми шпильками по плиткам двора.

— Давай сфотографируемся на память. Смотри, — она машет рукой сверху вниз, указывая на фасад здания в праздничной иллюминации, — какая красота! Её надо запечатлеть. А ещё лучше нас на её фоне, — широкая улыбка этой блондинки становится какой-то хищной, и, кажется, с «Насти» слетает этот её образ «той ещё милашки».

«Нас» — это, безусловно, ко мне не относится.

— Сфотографируемся? — скептически тянет Герман. — Я не большой любитель фотографироваться. Тем более, на память.

— Ну да, — соглашается Настя, — звучит так, будто мы ещё долго не увидимся. Мне это тоже совсем не нравится.

Ого, кто-то хлебнул больше положенного, — проносится у меня в голове.

— Хотя мы ведь обменялись контактами, — она берёт Островского под руку и с улыбкой смотрит на него.

Кажется, я вообще перестала для неё существовать. Но нет, «Настя» оживает, протягивает мне телефон.

— Сфоткаешь?

— Я? — переспрашиваю и на автомате принимаю сотовый.

Он уже включён и камера готова к съёмке. Выставляю перед собой навороченную модель, ловя фокус.

— Хорошо, — отрезает Герман. — Пару кадров можно.

Я делаю шаг назад, пытаясь не завалить горизонт справа, где темнеет лес. Или без леса взять? Тогда надо полностью развернуться к зданию. Аккуратно пячусь, несколько маленьких шагов улучшают экспозицию.

Только то, что я должна фотографировать эту «Настю» с Германом, настроение не приподнимает. А ещё она разрушила магию момента между нами. Очень надеюсь, что мы с Германом продолжим там, где остановились. Я намереваюсь выяснить всё! Пусть даже не надеется отвертеться!

— Пару кадров? — Настя качает головой. — Что ты такой принципиальный? — внезапно её лицо светлеет. — А… ну, да… ты же…. А-а-а… я помню ту историю с фотками, — как-то слишком громко хихикает «Настя», щелкая пальцами и затем потрясывая указательным в воздухе.

Герман поворачивает в её сторону голову с непрошибаемым видом и ждёт, когда она ещё что-то скажет, и я понимаю, какую именно «историю с фотками» она имеет в виду.

Ничего не могу поделать, но краснею. Так откровенно эта ситуация ещё не всплывала. Вот надо же — рвануло давно, а эхо слышно до сих пор!

— Сейчас, по-моему, всё прилично, — подмигивает она и после поворачивается, чтобы посмотреть в камеру.

А я злюсь. Хочется топнуть ногой.

Надоело сдерживаться. Я топаю. Промахиваюсь и… оступаюсь.

Наверное, я даже успеваю несколько раз взмахнуть руками в воздухе, потому что вода не сразу смыкается над моей головой. Только вынырнув, всё равно делаю большой глоток воздуха и цепляюсь за край бортика, пытаясь сморгнуть воду с ресниц.

— Варь! — пальцы Островского впиваются в мои плечи. Он встал на колено на краю бортика бассейна и вознамерился меня никуда не выпускать.

Интересно, если бы я не вынырнула так быстро, он бы полез меня спасать?

Мысль греет душу, а вот гордость — в клочья.

— Всё в порядке, — я повожу плечами, — отпусти меня, я сейчас.

Герман отпускает, я хмурюсь и смотрю на него. За заднем фоне «Настя» причитает над, наверняка, разбитым телефоном, который я в последний момент выронила из рук.

С водой я на «ты». Это не высота — ею меня не напугаешь. Единственное — во мне закипает злость на саму ситуацию. Я такое только в глупом кино видела.

Изворачиваюсь, снимаю туфли и по очереди ставлю их на край бортика. Жаль, хорошие были. Может, если просушить, то и ничего.

Боже… о чём я вообще думаю?!

— Руку? — Герман усмехается, протягивая мне ладонь.

— Если не перестанешь, я приму её и дёрну на себя. Хочешь? — зло бурчу я, а затем, сделав пару движений вверх-вниз, подтягиваюсь на руках и сажусь на бортик, затем встаю.

Меня начинает колотить, потому что контраст между уличной температурой и горячей водой делает своё дело.

А Островский — своё.

Скидывает пиджак и укутывает мои плечи.

— Пойдём, а то простудишься, — он подхватывает мои туфли и обнимает за плечи, пытаясь согреть.

— Я испорчу тебе пиджак, — бурчу под нос, всё-таки немного согреваясь.

— Поверь, мне плевать.

— Там дверь есть, — указываю в нужном направлении. — Или ты хочешь предложить мне возвратиться через банкетный зал и центральный холл?

— Только если сама желаешь, — уже откровенно издеваясь, усмехается он.

— Нет-нет, конечно не желаю.

Герман увлекает меня за собой. Словно парочка воров, мы украдкой входим через чёрную лестницу. Подол платья волочится и хлещет по босым ногам, туфли я у Германа так и не забрала. Иду практически на носочках.

— Не надо, ко мне ближе, — тормозит он меня, когда я пытаюсь подняться на свой этаж. — Ты уже как ледышка.

Серьёзно? Потому что я чувствую себя некомфортно и неудобно в мокром облепившем фигуру платье, но не дрожу от холода. Вовсе нет. Что в принципе странно, потому что на дворе конец ноября, а я только что искупнулась в бассейне при полном параде, пусть даже в тёплом.

Герман буквально впихивает меня в номер, потому что я опять мнусь на пороге.

— Сюда, — командует он, распахивая очередную дверь и заводя внутрь.

В ванной мягкий потолочный свет, но для меня слишком ярко после полумрака коридора и темноты улицы.

Поднимаю свободную руку и отжимаю капающую с волос воду прямо на идеальный пиджак Германа и мягкий ворсистый коврик, в котором тонут голые ступни.

— Тебе надо согреться, давай-ка в ванну, — Герман обходит меня, включает кран, и тишина прерывается громким шумом воды.

Украдкой бросаю взгляд в зеркало. Выгляжу словно мокрая кошка. Точнее: очень растерянная мокрая кошка. Вся злость куда-то испарилась. Осталась лишь неуверенность и тяжесть незавершённого разговора.

Герман тем временем приносит пару огромных полотенец из номера. Кидает на край раковины и подходит ко мне со спины.

— Позволь? — он берёт свой пиджак за воротник, и я отпускаю лацканы, которые до этого сжимала в руках.

Всё ещё одетая в мокрое платье, чувствую себя обнажённой. Особенно, когда Герман замирает, больше ничего не говоря. Вся его кипучая деятельность куда-то испарилась. Время замирает, проходит секунда, другая, но ничего не происходит. Я не двигаюсь, Герман тоже. Мне даже страшно пошевелиться, но я всё-таки вздрагиваю, потому что совершенно внезапно его горячие губы касаются задней части шеи. Именно того места, где всё ещё белеет тонкий, уже почти неразличимый след от шрама.

Поцелуй короткий. Прикосновение лёгкое. Но место жжёт, как от искры костра. А я начинаю дрожать, до конца не понимая, как унять этот озноб.

Закрываю глаза, пытаясь отгородиться от реальности, взять под контроль эту болезненную тяжесть внизу живота, тогда как всё тело тоскует по прикосновениям Германа. Каждая клеточка помнит и хочет узнать, не обманчива ли эта память.

Но Островский больше меня не касается, и я, с трудом ворочая языком, первой нарушаю молчание.

— Я… я… я забыла сумочку у бассейна. Там телефон и ключ от номера. Мне надо… я…

— Я принесу, — прерывает он мои попытки объясниться. — Залезай в ванну, ты вся дрожишь.

Даже не успеваю усмехнуться, потому что Островский вылетает из ванной со скоростью ветра. Словно я открыла ему путь на свободу своей небольшой просьбой.

Что же с нами происходит?

Какого чёрта?

Стягиваю мокрое платье и бельё, забираюсь в ванную и чувствую, как кожу начинает покалывать от горячей воды.

Не хочу ни о чём думать. И не буду.

Опускаю затылок на бортик ванной и зажмуриваюсь, уплываю от реальности, не желая больше ни о чём задумываться.

Хотя минуту назад я сама первая готова была сбежать.

Входная дверь номера хлопает. Так быстро?

Открываю глаза, не поднимая головы с бортика ванной. Натыкаюсь на больной, практически полный муки взгляд Германа. Он молча смотрит на меня.

Стоит в дверях и не двигается.

Невольно подтягиваю ноги к груди, сажусь, обнимаю себя за коленки. Пытаясь спрятаться от его откровенного изучающего взгляда.

Но, конечно, Герман уже успел всё рассмотреть.

В нём всё ещё идёт внутренняя борьба.

Даже когда пальцы несколькими резкими движениями развязывают и сдёргивают галстук с шеи, а затем принимаются расстёгивать ровный ряд мелких белых пуговиц на рубашке.

Взгляд Германа поднимается выше. Останавливается на моём лице. Если он ждёт возражений, то их не будет.

Когда ремень выезжает из петель брюк, я всё ещё не могу отвести от Островского глаз. Смотрю на него прямо и откровенно. Пока не касаюсь, но ласкаю взглядом. Как и он меня.

Впрочем, это длится недолго.

Герман забирается в ванную и устраивается позади меня, обнимает и привлекает к себе. Дрожь возвращается.

— Не согрелась? — шепчет Герман, проводя раскрытыми ладонями по моим рукам и плечам, затем ниже по груди.

У меня вырывается то ли стон, то ли всхлип.

— Ещё нет, — закрываю глаза и позволяю ему делать то, что он хочет.

Наслаждаясь каждым прикосновением, каждым долгим поцелуем, подставляю губы под его жадный рот, даже его силой, когда, не сдержавшись, он сжимает меня так крепко, что воздуха уже не хватает.

И позже, когда он уносит меня в номер, на королевских размеров кровать, я принимаю каждую его ласку и отвечаю с не меньшей страстью. Потому что нам снова надо узнать друг друга. Потому что последний раз был так давно. И так неправильно.

Когда Герман ложится сверху и его ладони в привычном движении накрывают мои, наши пальцы переплетаются, на мои глаза наворачиваются слёзы, потому что всё так знакомо.

Потому что мы всегда так делали…