40

Захожу в квартиру, даже свет не зажигаю. Всё повторяется, как проклятое колесо бытия. Я приползаю домой зализывать раны. Состояние больше похоже на транс. Ноги, руки двигаются сами по себе. Хорошо, что можно перейти в режим автопилота и совершать привычные действия, не включая голову.

Потому что сейчас думать больно. О Германе. Обо всей этой ситуации. О порушенной надежде. О собственном малодушии.

Да-да, малодушии. Потому что мне хочется выбежать на улицу и нестись до дома Островского. Благо, тут недалеко. Вцепиться в Германа и умолять поверить мне, умолять не делать этого с нами.

У меня даже нет сил исходить яростью на Возова, на его проклятый расчётливый ум, благодаря которому я потеряла доверие дорогого мне человека. Или не потеряла? Мне всё ещё больно думать, что это так. Может быть, ему просто не хватило времени, или мне не хватило времени. Понять. Разобраться. Что прошлое — это прошлое. Что он не такой, и я не такая. Мы же другие. Мы выросли. Мы изменились.

Так что на Островского я тоже сердиться не могу.

Как я могу осуждать Германа? Как бы я поступила в подобной ситуации, если бы факты говорили сами за себя? Я не знаю. Ответа действительно нет. Не могу забраться к нему в голову и понять, что происходит, что ещё он знает, о чём ещё ему доложили? Может, он не обо всём мне рассказал?

Может быть, я бы поверила в его невиновность безоговорочно, а, может быть, и усомнилась.

Это вереница ошибок, которые мы совершали в прошлом — она как пресс — тяжёлый, стальной, давит на сердце. А ещё как живое напоминание того, что мы оба неидеальны.

Ему больно, — понимаю я, — вот он и наговорил много ужасных ранящих слов. Больно не меньше, чем мне. На самом деле он так не думает. Я же видела его, и от его привычного самообладания мало что к концу разговора осталось.

Если бы я была ему безразлична, он бы так себя не повёл и не выгнал бы всех, чтобы договорить наедине. Не разрывался бы от желания прибить и обнять меня одновременно. Вопрос доверия слишком тонкий. Могу ли я сама безоговорочно Герману доверять? А он мне?

После его ухода, никто за мной не явился. Не увёл меня под руки со скандалом. Не требовал покинуть помещение и офис фирмы. Возможно, я слишком долго просидела за столом, уставившись в одну точку — на пакет с пресловутыми деньгами. Он, кстати, так и остался в моём кабинете.

Когда уходила, не встретила никого. Я была одна в тёмном безлюдном здании. С пустотой внутри себя. И эта пустота разъедала похлеще любого яда, любой кислоты.

Утро приходит внезапно.

Я просто открываю глаза и сажусь на постели. За окном привычная питерская темень. Сейчас почти начало декабря, но ночь по минуте продолжает отщипывать у дня время, солнце уже раньше десяти не встаёт. Так что трудно понять, сколько сейчас, не посмотрев на часы.

У стресса есть потрясающая особенность — вгонять в анабиоз. Я так и заснула в одежде. Прилегла, обняла подушку, зажмурилась и провалилась в сон.

Сегодня суббота. Вечером была бы ровно неделя, как мы снова с Германом вместе. Боже, наше воссоединение оказалось фатально краткосрочным. Только то ощущение счастья, в котором я купалась целых шесть дней, довольно сложно забыть.

Я очень надеюсь, что и Герман его не забыл. Надеюсь, что он испытывал те же чувства, что и я, и что как только он включит голову, поймёт, что натворил.

Где-то в районе полудня меня настигает порыв позвонить Возову, только что я ему скажу, кроме серии ругательств? Возможно, он скажет, что я большая молодец и всё сложилось лучше, чем он ожидал, и также предусмотрительно запишет наш разговор на телефон, чтобы было что предъявить. В изменённом виде, конечно.

Гадство редкостное! Но как… как эти чёртовы деньги оказались в моём рабочем столе? Их мог подкинуть любой, потому что вчера руководства не было в офисе, а я сидела практически безвылазно в кабинете, покидая его только во время обеда и визита в отдел сопровождения. А, может, их подложили ещё раньше? В конце концов, не так уж часто я заглядываю в нижний ящик тумбы.

А кто подложил? Камер в директорском офисе нет. Но они есть в коридорах и человека можно отследить на подступах к административной части. Только если это был не невидимка.

Полмиллиона сказал Герман? Видимо, тендер действительно важный, раз Возов может позволить себе выкинуть такую сумму в никуда. Хотя чего я удивляюсь? Для некоторых размер средней зарплаты — это стоимость одного ужина в ресторане не самого высокого класса.

Приходится бить себя по рукам, когда желание позвонить Герману становится слишком острым. Может быть, он не возьмёт трубку? Может быть, добавил мой номер в чёрный список? Может быть, накричит или окатит ледяным презрением?

Лучше бы накричал.

Хоть какая-то реакция, а это предпочтительнее, чем равнодушие.

Вечером мой телефон оживает, а имя, высвечивающееся на экране, вгоняет в непонятый ужас. Лидия Васильевна. Боже. Первая мысль — не отвечать. Если шесть лет назад Герман ни о чём не рассказал матери, не значит, что и в этот раз промолчал. Возможно, напротив, поделился подробностями во всех красках, заодно и ввёл её в курс событий многолетней давности. Руки дрожат, когда я всё-таки жму «принять».

— Варенька, милая, здравствуй, Герман не у тебя? — первой начинает она, когда я осиливаю выдать лишь короткое «алло».

Судя по её ласковым интонациям, Островский и на этот раз оставил мать в неведении. Или ещё не успел просветить. Боже, мы же ужинали у неё три дня назад. А будто в прошлой жизни было.

— Нет, Лидия Васильевна, не у меня. Если честно, я не в курсе, где он, — тут же добавляю, чтобы снять остальные вопросы.

Говорю быстро и сбивчиво, тороплюсь, чтобы голос не подвёл.

— А ты его сегодня видела?

— Нет. В-вчера, — заикаюсь, потому что телесная память оживляет ощущения безысходности, и каждый мускул напряжён до боли.

Вчера — это было накануне или миллион лет назад? Кажется, я проживаю свой персональный ад, и он бесконечен.

— Ладно, я просто на удачу позвонила. Думала, вдруг застану. Ты только ему специально не дозванивайся, чтобы предупредить, что я его искала, — сообщает она. — Не хочу отвлекать, да и вопрос не срочный. Пока, Варенька.

— Д-до свиданья, Лидия Васильевна.

Когда я кладу трубку, естественно на меня накатывает непреодолимое желание набрать номер Германа под предлогом. А что? Позвоню, скажу, что его мать ищет. Не пошлёт же он меня с ходу? Благовидный предлог? А там слово за слово, ещё раз скажу, как он не прав.

Да ну…

Отшвыриваю телефон подальше. Борюсь с искушением. И говорю себе решительное нет!

Это не выход. Тем более, Островский сразу поймёт, чего я добиваюсь. Во что я скатываюсь? Выдумывать и выискивать предлоги — разве это метод?

Если человек не хочет слышать, он и не услышит, сколько не долбись в закрытую дверь, — думаю я.

Думаю…

И в дверь внезапно звонят.

Не успевает трель звонка затихнуть, а я чувствую тонкий вибрирующий импульс, проходящийся по всему телу. Волоски на затылке словно встают дыбом. Абсолютно чётко понимаю, кто сейчас стоит за моей дверью. Это на уровне флюид, на уровне шестого чувства.

Нападает нерешительность и трусливая мысль, а что если притвориться, что меня здесь нет? Но шебаршение по ту сторону снимает морок. Оказывается, ноги уже сами собой принесли меня в тёмную прихожую, а пальцы держатся за ручку замка.

К чёрту! Открываю дверь, пока не передумала.

На пороге Герман. Взглядом быстро пробегаюсь сверху-вниз и обратно. Вид у него какой-то потерянный, словно из него разом откачали всю энергию. Глаза красные и взгляд из-под бровей. Совсем безумный, опустошённый и… смирившийся. Герман будто что-то долго думал, решал для себя. И примирился с итогом, к которому пришёл. А ещё он выпил, будто ему нужен был допинг, чтобы явиться сюда, ко мне. Или забыть то, что случилось вчера.

Несколько долгих секунд мы изучаем друг друга. А я всё жду, что он первым начнёт, но Островский онемел. Лишь пожирает меня глазами. И под этим его взглядом мне становится не по себе.

— Чего тебе? — с вызовом бросаю я, хотя сначала не собиралась грубить.

Грубость — лишь защитная реакция, ещё и внутри всё клокочет. Я даже не помню, рыдала ли вчера, возможно, что и да. Всё как в тумане. Но глаза горят, будто в них песка насыпали, значит, всё-таки плакала.

Мой короткий вопрос становится тем импульсом, которого Герману не хватало.

— Боже, я так низко пал. Я хочу тебя… даже такой. Даже лживой. Мельникова, я болен.

— Ты не болен, Островский. Ты пьян. Уходи.

Захлопываю дверь перед его носом. Но через секунду Герман начинает барабанить по металлической двери, игнорируя звонок. Стучит так громко, что я боюсь, может разбудить соседей.

— Ну что ещё? — я снова распахиваю дверь.

— Не смей… — язык Германа заплетается. — Не смей закрываться от меня. Я никуда не уйду.

Дыра в груди, которая, я уверена, ещё не скоро затянется, начинает ныть сильнее. Не в силах смотреть на Германа, отворачиваюсь и ухожу в комнату. Пусть делает, что хочет.

Дверь со стуком закрывается, а Островский идёт за мной в спальню.

Не знаю, что он собирается мне сказать. Может быть, снова будет обвинять, как вчера, так как кажется, извиняться и просить прощения он не планирует.

Хочет даже лживой, вот так он сказал. Что ж… достижение, можно сказать. Или признание моей власти над ним, по мнению Германа.

Смотрю, как этот наглец подходит к кровати и ложится на неё.

— Ты ко мне поспать пришёл? — смело шагаю к нему и кладу руки себе на талию.

На самом деле, мне физически больно видеть его разбитым, хочется обнять и утешить. Я боюсь новых резких слов, которыми Герман может ранить меня, но ещё больше я боюсь быть отвергнутой им.

— Я не могу спать, когда ты не со мной. — Герман накрыл лицо ладонью. — Выключи чёртов свет. Раздражает.

Удивлённо приподнимаю брови, но подхожу к выключателю, и комната погружается в сумрак. Только свет уличных фонарей проникает сюда.

— Я бы никогда тебя не предал, Варя. Никогда. Ты вот здесь, — он ударяет себя по груди, — забралась мне под кожу. С самого первого момента нашей встречи.

— Но и я не предавала, — отчаянно бросаю я.

— Если честно, мне плевать: предавала или не предавала. Я просто не могу без тебя. Не могу, Мельникова. Я прощу тебе всё, даже если ты расклеишь мои ужасные фото на всех столбах города или разошлёшь конференциальную информацию по всем нашим конкурентам.

Он продолжает что-то бормотать, я слышу и понимаю не полностью, так, отдельные фразы, но смысл один: он устал бороться с собой.

— Ты простишь мне всё? — голос почти меня подводит, потому что слова Германа проникают под тонкую защитную скорлупу, которую я уже успела отрастить за одну ночь. Они разбивают её и окутывают своим странным теплом.

То, что он говорит и ужасно, и прекрасно одновременно.

— Ты простишь мне всё, а я прощаю тебе, что ты мне не веришь. Я даже прощаю вчерашний отвратительный спектакль, который ты устроил. Хоть ты и не извиняешься за него.

Герман садится на кровати, его глаза мерцают в темноте, по лицу скользят тени и свет от фар, когда по улице проезжает транспорт. Я осознаю, что не так уж он и пьян, скорее устал, измучен и давно уже не спал.

— Иди сюда, — приказывает он.

Приказывает, а не просит. Ни ласки, ни нежности, но я подчиняюсь. Опять тело живёт собственной жизнью. Вот так всегда — он поманит, я иду. Медленно приближаюсь и встаю между его разведённых ног. Он хватает меня за талию, притягивает к себе, утыкается лицом мне в живот. Горячее дыхание опаляет даже сквозь одежду. Один вдох, другой, глубокий, сильный, отчаянный. Я сама дрожу из-за этого контакта. Мне ведь казалось, Герман уже никогда меня не обнимет.

— Целая вечность, — выдыхает он.

Борюсь с собой, но руки уже ложатся Герману на плечи, мягко обнимая, на контрасте с его безнадёжными тисками.

— Мне стоило поступить иначе, я знаю, но начальник службы безопасности убеждал, что деньги надо изымать только при свидетелях. Я не хотел унижать тебя.

— Ты меня не унизил, — вот, что я ему говорю, — ты меня растоптал. Уничтожил своим недоверием.

— Я хочу тебе верить, — Герман вскидывает голову, смотря на меня из-под полуприкрытых век.

— Ну так верь. Просто так верь, без доказательств моей невиновности.

Герман что-то отвечает, но голос у него такой сиплый, что невольно закашливается.

— Я принесу тебе воды.

Нехотя Герман разжимает объятья, а я на подкашивающихся ногах бреду на кухню за стаканом. В голове полный сумбур. Я живу на адреналине, если бы не он — сдалась, упала замертво.

Островский пьёт жадно, а потом снова ложится на кровать и устало трёт виски.

— Служба безопасности просматривает записи с камер за несколько прошедших дней. Если кто-то передавал сведенья Возову и подкидывал деньги в твой кабинет, они это увидят. Запись разговора передали на экспертизу, но это нарезка сообщений в мессенджере. Такое подделать — дело нескольких минут, а доказать практически невозможно. Но письмо о твоём назначении подлинное, со мной уже связалась пара коллег из их холдинга, мы знакомы по работе в Европе, спросили, почему я разбазариваюсь ключевыми специалистами. Тебя, Варя, действительно ждут на новой работе в следующий понедельник.

— Чушь! — отрезаю я и, вздохнув, добавляю. — Вот Возов мне сказал, что ты продашь фирму, а нас всех пустишь по миру. Почему я ему сразу не поверила и не побежала увольняться, спасая свою шею?

На самом деле, тогда мне было плевать, что Островский будет делать с фирмой, меня больше заботил вопрос наших с ним личных взаимоотношений. Только информацию от Возова я всегда делила на несколько частей, подспудно понимая, что с реальностью там мало общего.

— Теперь, может, и продам, — заявляет вдруг Герман. — Я совершил фатальную ошибку. Сделал то, что никогда и не под каким предлогом не должен был делать. Нарушил первое правило предпринимательства. Вложил в покупку фирмы собственные деньги, а не банковский заём. Этот тендер нам нужен позарез. Иначе… Ладно, что я тут тебе об этом рассказываю. Решал я другие проблемы и эту тоже решу.

Мы никогда не говорили, на каких условиях он купил фирму у Сергея и сколько за неё заплатил, но, видимо, немало. Фирмы задаром не отдают, тем более, такие раскрученные, как наша.

— Я вчера получила странное сообщение от Возова, что-то там про «осторожно ДЭБ». Сейчас, думаю, может, он номером ошибся. Или это снова какая-то игра, которую он решил использовать против меня.

— ДЭБ? Департамент экономической безопасности?

Интонация Германа меняется. Оказывается, мы до сих пор можем разговаривать нормально.

— Не знаю, — жму плечами, — а ещё… — мне вдруг в голову приходит мысль, которую за прошедшие сутки я прокручивала в голове ни раз. — Он говорил, что у него есть в фирме глаза и уши. Когда только я переехала в Питер, в столовой парочка девушек называли его Серёженькой и выражали восхищение, а вчера я одну из них встретила в управленческом секторе, а раньше там никогда её не видела. Она так быстро шла по коридору, что налетела на меня. Впрочем, у нас многие носятся из кабинета в кабинет. Я не хочу наводить поклёп…

— Проверим, — коротко бросает Герман. — Сядь, пожалуйста, — просит он, похлопывая по покрывалу, — мне сложно смотреть на тебя, когда ты стоишь.

Жму плечами и подхожу к изголовью. Сажусь с ногами и откидываюсь на спинку, думая, что, возможно, разговор ещё не окончен и затянется надолго. Но Островский перемещается ближе, обнимает мои ноги и устраивает голову на коленях. Как тогда, неделю назад в номере отеля. И также как неделю назад я ныряю пальцами в его взъерошенные волосы, чтобы погладить и успокоить.

Это уже сильнее меня, на уровне рефлексов, что ли.

Несмотря на гадкие слова, что он тут наговорил, мне на какую-то тысячную долю процента становится спокойнее.

Я вспоминаю, что передо мной тот самый мужчина, который любил меня много ночей подряд, который целовал мои шрамы, помогал перебороть страхи, был нежным, добрым, понимающим. Он ведь всё ещё здесь. И он страдает. Ему больно и именно поэтому он хочет сделать больно мне.

— Варя, мы с тобой поговорим, ладно? Только завтра, хорошо? — он закрывает глаза, пока я нежно глажу его по волосам. — Я чертовский устал, не спал уже двое суток. — Глубокий усталый вздох. — Но я тебя никуда не отпущу, понимаешь?

— Понимаю… — тихонько отвечаю следом.

Когда его дыхание выравнивается, я так и сижу в темноте, боясь шелохнуться. Руки Германа каждый раз, когда я пытаюсь пошевелиться, рефлексивно сжимаются сильнее, не желая меня никуда отпускать.

Оставляю всякие попытки выбраться. Да и пока не стремлюсь, если честно. Мне надо подумать. Переварить всё, что я услышала. А ещё — решить, как мне помочь Герману. Потому что чувствую, я могу это сделать. Мысль такая тонкая и эфемерная, но она уже рождается на задворках моего сознания, хотя пока и не формируется в конкретный план.

Мне не хочется, чтобы он второй раз терял всё и был вынужден начинать с нуля. С чего он взял, что мне известно что-то о его положении? Почему решил, что я второй раз ударю по самому больному?

Теперь же он атаковал первым, будто желал тем самым избежать ещё большего разочарования. Один раз я уже разрушила его привычную жизнь. Да он обидел меня, но это ни на что не повлияло, кроме моей гордости и моего разбитого сердца.

Неделю назад мы во многом признались, обсудили прошлое, оба пожалели, что поступали неверно, часто под влиянием импульса, без оглядки на мнение друг друга, но мы не сделали главного. Не сделали ничего, чтобы заслужить взаимное доверие. Вот и весь секрет. Я подсознательно не доверяю Герману, а он — мне. И мы ни черта не сделали, чтобы это исправить.

Можно беспрестанно повторять, как тебе жаль, но слова без дел — пустой звук.