44

Выхожу из парадной. На Шпалерной уже ждёт такси. Мой рейс из Пулково практически в половину седьмого. Мысленно настраиваюсь на короткую пересадку в Москве и долгий полёт до Токио.

Может быть, даже хорошо, что голова занята. Так больше возможности не думать о Германе.

Но как о нём не думать, когда забравшись в тёплый салон такси, получаю короткое сообщение: «Хорошей дороги и спокойного полёта. Я буду ждать тебя».

Мы не виделись уже пару дней. Герман уехал в московский офис по делам и, честно говоря, мне его жутко не хватает. Мы сталкиваемся только на работе, иногда, если я не на машине, он подвозит меня до дома. И я замечаю, как сильно сжимаются его пальцы на руле, что аж костяшки белеют. Может, держится из последних сил, чтобы не сорваться и не напроситься в гости? Честно говоря, я уже сама готова пригласить его на чашечку кофе.

С продолжением? — спрашивает мой внутренний голос, и я мысленно закатываю глаза.

Прошедшая неделя была заполнена встречами с сотрудниками Кирилла Максимовича и подготовкой к командировке. Я вновь окунулась в круговерть рабочих задач, коротких брифов и конференц-коллов. Всё привычно, всё как всегда. И присутствие Германа рядом, его поддержка и забота много для меня значат. Он постепенно накидывает мне новой информации, выходящей за рамки моих основных обязанностей. Даже закрадывается подозрение, а уж не к новой ли должности он меня готовит? В любом случае то, что он готов делиться опытом и знаниями, меня окрыляет.

Такси едет по заснеженной улице, даже удивительно видеть в начале декабря такое безобразие на дороге. Это первый густой снегопад зимы. Надеюсь, вылет из-за него не отложат. В воздухе беснуются мириады белых хлопьев, метель стелется, скользя потоками по асфальту.

А я снова перечитываю сообщение от Германа. И от этой короткой приписки «Я буду ждать тебя» щемит в груди. Я бы ответила: «Я буду ждать, когда вернусь к тебе».

Островский держит слово, он даёт мне пространство и не давит. Хотя я уже сама готова сдаться. Потому что желание обнять его, уткнуться носом в шею, обхватить руками плечи, прижаться всем телом и вдохнуть поглубже — просто нестерпимо. Это мой мужчина. От и до. И он нужен мне, а я нужна ему.

Мне хочется просто любить его, без всяких за что-то или вопреки, и чтобы он… любил меня. Чтобы всё было так же горячо и искренне, как много лет назад и несколько недель до сегодняшнего дня.

У всех своя история, а у нас вот такая. Неидеальная. Но в наших руках и возможностях что-то исправить.

Я всё ещё помню его «я не могу без тебя» и «ты у меня под кожей», и то, что он держит расстояние, наверное, стоит ему многих усилий. А мне мыслей — хочу ли я, чтобы он и дальше это расстояние удерживал?

Вещей у меня с собой немного. Я быстро прохожу предполётный досмотр и сижу на ряду кресел возле гейта, ожидая, когда объявят посадку.

Когда самолёт отрывается от взлётно-посадочной полосы, за иллюминатором кружит снег, а я спокойна, как некогда. Смотрю на этот безумный нескончаемый хоровод и огни города, растворяющиеся в матовой бесконечности.

Сердце стучит ровно. Мне не хочется зажиматься от страха или читать молитвы всем богам сразу, или перебирать в уме факты, свидетельствующие о безопасности воздушного транспорта над любым другим способом передвижения. Да и при взлёте я давно уже не считаю. Кое-кто когда-то славно потрудился над моим спокойствием.

Перелёт до Москвы совсем короткий, я даже не замечаю, как проходит этот час, и на пересадку мало времени. В отличие от первого части маршрута, здесь много иностранцев, они шумные и вылет под ночь. Но мы движемся навстречу солнцу, так что в Токио я прибуду в разгар дня.

Половину полёта я не сплю, смотрю пару новинок в мультимедийной системе. В кино я редко хожу, а все новые релизы обычно захватываю в дороге. Вот сейчас навёрстываю то, что пропустила. Моей соседке, правда, совсем не нравится, что экран светится, мешает, поэтому приходится вскоре отключиться и попытаться подремать.

В четырнадцать пятнадцать по местному я в Токио. За бортом почти десять градусов тепла. А меня забавит мысль, что я так и не удосужилась обзавестись хотя бы минимумом фраз для более вежливого общения. Не до этого было. Сегодня, пока буду прохлаждаться в отеле, обязательно подготовлюсь усерднее. Надо будет перечитать все записи, которые взяла с собой и пройтись по списку ценных указаний и советов от Германа.

Хватит уже думать про Островского, пора сосредоточиться на работе. Ближайшие две с половиной недели я проведу в Токио, и у меня есть целых полтора дня, чтобы прийти в себя. Чем займусь сегодня? Определённо сном, — приходит тут же ответ, — всё-таки спать в самолётах я так и не научилась.

Выхватываю багаж с ленты, двигаюсь к выходу. Аэропорт, словно улей. Он не только гудит от голосов и объявлений по громкой связи на трёх или даже больше языках, он будто вибрирует от перемещающихся по нему масс народа. Теперь в этом рое мне надо найти табличку со своим именем. Невольно вспоминаю, как в ноябре собственноручно встречала Такаши в Пулково, теперь же сама в роли делового туриста и мне полагается индивидуальный трансфер.

В зоне прибытия, кажется, случился небольшой Армагеддон, потому что разом приземлились несколько международных рейсов, и вся толпа хлынула наружу. Иду вперёд, взглядом перескакивая с таблички на табличку. Не то. Не то. Не то.

Взгляд цепляется за родные буквы, даже сразу не понимаю, что написано кириллицей. Меня просто смущает, почему вместо Варвары, там Варюша Мельникова и пририсованное сердечко в левом уголке.

Вскидываю взгляд вверх и замираю.

Я буду ждать тебя… Я буду ждать тебя… Я буду ждать тебя…

Это всё, о чём я сейчас могу думать.

Ноги сами собой несут меня навстречу Герману. Это будто странный сон. Может, я всё ещё в полёте и до сих пор сплю? Но нет, земля под ногами вполне материальна, а мир вокруг — реален.

Меня потряхивает, когда останавливаюсь рядом с ним.

— Ты… — это и обвинение, и удивление, всё сливается в одном коротком слове «ты».

Герман кивает, но молчит. Зато взглядом буквально пожирает меня, словно мы не виделись целую вечность, а не несколько дней. Под этим взглядом мне резко становится жарко. Куда же подевалось всё его красноречие? А моё?

— Варя, Варюша… — наконец, его прорывает.

— Что это? — я чуть усмехаюсь, показывая на табличку и пририсованное сердечко.

— Немного романтики не помешает. — К Герману возвращается его лёгкая усмешка и ямочка на левой щеке тут как тут. — Хотел встретить тебя с букетом цветов, но потом подумал, а вдруг ты будешь не рада видеть меня и отходишь этим самым букетом?

— Что ты, — улыбаюсь в ответ, — я бы никогда так не поступила с… цветами.

Островский полностью сдаётся. Смеётся звучно, а затем тянется ко мне, чтобы обнять. Вещи сыплются из наших рук, когда мы, позабыв обо всём, прижимаемся друг к другу.

— Варь… я не могу без тебя, — его ладони повсюду: на моей спине, плечах, сейчас сжимают волосы, пока губы жарко шепчут прямо в ухо. — Я не хотел мешать… я не буду мешать. Это поездка только твоя. Хочешь, шли меня к чёрту.

— Ещё чего! — выдыхаю, чувствуя, как меня охватывает дрожь.

— Весь твой график командировок уже согласован. Клянусь, это единственная, где я навязываюсь.

Сказать, что я рада видеть Германа, это ничего не сказать. Это он удачно «навязался». Я уже переболела ситуацией, в большей мере за ту неделю, что отсутствовала. Теперь ощущаю небывалый прилив сил, мне многое хочется делать, но ещё больше хочется, чтобы Герман был рядом. Поддерживал и направлял. Любил меня…

— Любимая, — снова шепчет он, — мне всё кажется, сколько бы раз я не сказал прости, будет мало. Я хочу, чтобы у тебя… у нас всё было хорошо.

— Я тоже этого очень… очень хочу.

Мы слегка отстраняемся, и наши взгляды пересекаются, а дальше всё — пропасть, куда мы летим оба, стоит нашим губам соприкоснуться. Это будто электрический разряд, нет, цунами, сметающее всё на своём пути. Последний раз был так давно и уже даже стёрся из памяти. Мягкими ласкающими движениями языка Герман приоткрывает мой рот, спрашивая, можно или нельзя. Я не хочу его отталкивать и, конечно, не оттолкну, потому что сама с ума схожу от накала эмоций и чувств. Его вкус, запах, острые пронизывающие вспышки внизу живота, подкосившиеся коленки, когда во всём мире единственный надёжный ориентир — его широкие плечи, в которые я вцепилась, как в спасательный круг. И мне хочется тонуть, я готова тонуть, и тону в нём. И в нашем мире, который снова оживает, стоит поцелую лишь слегка затихнуть.

— Ты сумасшедший! Сейчас… полиция прибежит. Это преступление — целовать «так» среди бела дня и толпы.

— Ага, полиция и комитет по этике, — усмехается Герман и подмигивает мне.

Прикрываю рот ладонью и сдерживаю рвущийся смех.

— Убери, — просит Островский, целуя тыльную сторону моей ладони, и я убираю.

Он снова добирается до моих губ. Продолжая их целовать крепко и глубоко. Его руки лишь сильнее стискиваются вокруг меня. Такое ощущение, что я готова раствориться в Германе.

— Я люблю тебя… — несколько коротких нежных поцелуев в губы.

— Любую? — не могу удержаться я.

— Всю, — с большой серьёзностью отвечает он, а затем с особой бережностью заключает моё лицо в свои горячие ладони. — Я бы хотел сказать: начнём всё заново, но я не хочу забывать о нашем прошлом, даже о неприятных моментах. Об этом надо помнить, чтобы никогда их не повторять больше.

Я понимаю, что он хочет сказать. У меня на этот счёт есть и своё мнение. Хотела бы я выбросить что-то из нашего прошлого? Только самую малость. Наше прошлое делает нас нами. И более сильными тоже.

— У меня кое-что есть для тебя, — таинственно заключает Герман.

— Интересно, что же это, — в тон отвечаю я и чуть ли не разочарованно стону, когда он отстраняется, чтобы наклониться и поднять подарочный пакет, стоящий у наших ног.

— Подумал, что не будем нарушать принятых традиций.

Со смешком он достаёт какие-то смешные сандалии из дерева с двумя параллельными планками на подошве.

— Это?..

— Это называется гэта. Примеришь позже? Хотя, по-моему, с размером я не прогадал.

Ещё бы! Кажется, Герман столько раз покупал мне обувь, что с закрытыми глазами выберет нужный.

— Боже, а как на них передвигаться? — осматриваю странную конструкцию.

— Сейчас в отель приедем и покажешь.

В голосе Островского столько скрытого обещания, которое невозможно проигнорировать. Ничего не могу поделать, но румянец сам бросается на мои щёки. Чтобы скрыть смущение, задорно бросаю в ответ.

— А кимоно ты не захватил? И эти… как их там, спицы такие для причёски. Чтобы образ был законченным.

— Ммм… нет, но если надо, я сейчас всё быстро организую.

— Нисколько не сомневаюсь в твоих организаторских способностях, но, наверное, это всё же лишнее.

Герман собирает наши вещи, часть ставит поверх моего чемодана, часть закидывает себе на плечо, меня обнимает свободной рукой и ведёт к выходу, рассекая толпу суетящегося народа. Все заняты своими делами, спешат куда-то, бегают, беспокоятся, а я чувствую небывалый подъём и тёплые волны счастья, в которые ныряю с головой.

Кажется, у Германа схожие чувства, потому что именно их он и озвучивает.

— Боже… так странно, Варь… кажется, только с тобой я чувствую себя по-настоящему счастливым. Ни одно из моих достижений, ни одна из побед мне такой радости не приносили. Как ты.

Даже не знаю, что теперь дороже для меня «я тебя люблю» от Германа или это своеобразное признание. Или констатация факта, что я «у него под кожей». Также как и он у меня.

Раньше я боялась полётов. А теперь, рядом с Германом, чувствую себя окрылённой.

Я готова лететь вперёд.

Только бы он всегда держал меня за руку.