Эпилог
Восемь лет спустя
— Мам, ну так что? Ты согласилась?
Мы сидим в гостиной нашего дома на Таврической и перебираем коробку с фотографиями. Да-да, они в коробке, потому что у меня никогда не хватает времени оформить всё в красивый семейный альбом. Обычно я по привычке выбираю самые удачные и отсылаю в печать, а дальше — они оседают вот в этой огромной картонке. До лучших времён, как я надеюсь.
Мы убирали новогоднюю мишуру в кладовку, наткнулись на фотографии и зависли, как всегда, за разглядыванием.
Сейчас Олежка достал снимок с самого дна. Там как раз расположились фото из нашей поездки в Рио, той самой, когда мы с Германом только познакомились. Чудесный вид с вершины на город и треугольники дельтапланов, кружащих над заливом. И разговор как-то сам собой скатился к моей аэрофобии. Пришлось, правда, объяснять шестилетнему ребёнку более подробно, что это такое.
— А ты как думаешь, я согласилась?
— Ну… мы же летаем на море… и ты не боишься, вроде… я думаю, что да, согласилась.
Я ерошу тёмные кудри сына, с любовью глядя в его зелёные глаза. Они не похожи ни на мои, ни на Германа, это ещё одна третья вариация красивого изумрудного цвета. А ещё мне нравится, что сын не уклоняется от моих ласк, хотя все говорили: вот подрастёт, будет бегать от тебя. Но Олежка не такой. Он даже не терпит. Просто он ласковый ребёнок, растущий в любви. Когда сын улыбается, на его щеках расцветают ямочки — совсем, как у отца.
— Правильно думаешь, родной, — подмигиваю и удивлённо округляю глаза. — Только я сама до сих пор в шоке, что согласилась.
Мой мальчишка хихикает, отдавая мне снимок.
Помню, что прежде чем я решилась, Герман долго уговаривал меня, таскал на эту гору ни один день. Это была тяжёлая кропотливая работа с его стороны, но она возымела результат. В моей памяти навсегда сохранилась та секунда — осознанный шаг в пропасть, и миг восторга от первого, пойманного крылом потока ветра. Собственно, было и не так уж страшно с таким инструктором как Герман, вот точно.
Если честно, я по жизни такая. Когда боюсь чего-то, мне надо дойти до последней степени отчаяния, чтобы страх преодолеть.
— О чём задумалась? — поцелуй в макушку от мужа возвращает меня в реальность.
Сын уже убежал к себе в комнату уложить книги и игрушки для поездки к бабушке на выходные, а я так и сижу с коробкой на коленях.
— О том, что надо найти время и, наконец, привести вещи в порядок.
Киваю на снимки.
— Свежо преданье, — хмыкает Герман.
— Нет-нет, в этот раз я решительно настроена.
— Я запомнил, — подмигивает он. — Отвезу мелкого и вернусь. Или хочешь с нами?
— Лучше ужином займусь.
И собой… — мысленно добавляю я.
Хотя до квартиры Лидии Васильевны совсем недалеко, но, может, Герман останется у мамы на чай, и у меня будет чуть больше времени.
Провожаю своих мужчин, долго обнимаюсь с Олежиком. Вот так всегда. Мы будто не на пару дней расстаёмся, а на целую неделю.
— Поцелуй меня? — сын показывает на свою щёку, и я улыбаюсь.
Это маленькая традиция привязалась к нам, когда ему было года четыре. Нельзя уйти из дома без поцелуя.
— С удовольствием, — киваю и наклоняюсь чмокнуть его в щёчку.
Боже, это ж всего-то несколько лет пройдёт, и мой малыш будет выше меня ростом. Судя по тому, как он вымахал за последний год, сын станет таким же высоким, как и папа.
— А меня? — наклоняется уже ко мне Герман с ироничной улыбочкой.
— Обязательно, — шепчу и тянусь к нему, касаясь чуть шершавой от дневной щетины щеки.
Только за ними закрывается дверь, я лечу на кухню, гремлю посудой, хлопаю дверцей духовки, вываливаю овощи для салата в раковину. Скорость просто астрономическая.
Пока еда готовится, я уже в ванной. Привожу себя в порядок. Облачаюсь в новый шикарный комплект нижнего белья, который купила пару месяцев назад для особого вечера вдвоём. Вот как сегодня. Ощущения странные какие-то, будто тесноват. Чёрт, это всё новогодние праздники и вереница гостей. Даю себе обещание, что со следующей недели по четыре вечера буду тратить в бассейне.
Ага, обещай… было уже, — подключается мой внутренний голос. — Как там Герман сказал? Свежо преданье.
Дела в фирме устойчивой всё это время идут в гору, и работы только прибавляется. Три года я честно просидела в декрете, хотя и рвалась выйти раньше. Хорошо, что Герман уговорил не торопиться, и я рада, что послушала его. Время, проведённое с ребёнком, бесценно. Как можно было бы променять его на офис? Думаю, что сложно быть и мамой маленького мальчика, и супер-деловой женщиной, хотя я очень стараюсь. Но совместить всё это без потерь нереально.
Надеваю лёгкое синее платье, которое так полюбилось Герману ещё и потому, что его очень легко снимать. Оно с запáхом, и мужу нравится разворачивать меня из ткани, будто я — новогодний подарок.
Когда Герман возвращается, у меня уже почти всё готово. Стол сервирован на двоих. Осталось только разложить приборы и достать бокалы.
Муж подходит и обнимает со спины. Поворачиваю голову, чтобы прижаться губами к прохладной после январского уличного мороза щеке. Объятья у Германа всегда крепкие и надёжные, и мне так приятно таять под его руками. Ладонями он проходится по моим бёдрам, животу и выше, задевая грудь. Эти маленькие как бы ненавязчивые касания, которыми мы одариваем друг друга в течение дня, словно долгая прелюдия к ночи.
— Всё хорошо? — спрашиваю о поездке.
— Прекрасно. У них там свой мир, сама же знаешь. Любимый внук и бабушка в действии. Когда уходил, сборка нового конструктора была в самом разгаре.
— Точно, — киваю. — Кстати, Олежка отрыл фото из Рио. А давай… ещё раз туда съездим? — озвучиваю то, что давно крутится в моей голове.
После этих слов взгляд Германа вспыхивает и затухает. В Рио мы летали в наше свадебное путешествие и решили, что обязательно ещё вернёмся. Только круговерть дел и забот всё никак не отпускает.
— Не уверен, — аккуратно начинает Герман, а затем, чтоб смягчить свои слова коротко целует меня в висок. — Не уверен, что долгий трансатлантический перелёт сейчас хорошая идея.
— Почему? — губы сами собой недовольно поджимаются.
Наверное, я сейчас напоминаю маленького ребёнка, у которого в новогоднем подарке оказалась совсем не та игрушка, которую он рассчитывал получить. Обычно я более спокойна к отказам, даже готова выслушать разумные доводы в пользу, почему сейчас не стоит этого делать. Только вот прямо в данный момент на глаза внезапно наворачиваются слёзы. Видимо, я рассчитывала на более бурную и согласную реакцию мужа. Почему мне так по острому обидно?
— Ты чего, Варюш?
Кажется, Герман немного удивлён моими близкими слезами. Приходится моргнуть несколько раз, чтобы собраться и ещё раз спросить:
— Почему?
— Ну… — Герман пытается подобрать слова, — мне так кажется.
— Ему так кажется, — бросаю я, — отличное объяснение. Сказал бы лучше как есть — некогда.
— Время для семьи я всегда найду, — подмигивает он, когда замечает, что я чуть успокоилась. — Давай позже слетаем.
— Позже — это когда? — требую ответа.
— Годика через два. Нет… лучше через три.
— Ничего себе, — потрясённо говорю я, — ну, ладно.
Это «ну, ладно» получается каким-то чересчур обиженным. Чтобы отвлечься, я достаю бутылку с красным сухим, ставлю на стол и берусь за штопор. Герман смотрит на вино, затем на меня, вопросительно приподнимает брови, потом подходит и аккуратно забирает у меня штопор.
— Сам откроешь?
Он медлит.
— Может быть, давай без алкоголя? Хочешь… сока сделаю? Я вчера вкусные апельсины купил. Как ты любишь.
Смотрю на него с подозрением. Какой-то Герман странный вернулся.
— Тебе же за руль потом не надо. Или… ты куда-то ехать собрался? — с подозрением интересуюсь я.
— Нет, — просто отвечает он. — На этих выходных я весь твоя. А ты моя, — опять подмигивает он с огромным обещанием во взгляде.
И от этого обещания по телу проносится электрический разряд. Может, к чёрту его, этот ужин, а?
Герман убирает бутылку вина со стола, и память тут же услужливо подкидывает, что муж не только сегодня такой странный. Даже на праздниках в моём бокале всегда оказывалось что-то безалкогольное, лишь под бой курантов я выпила шампанское, да и то не до конца.
— Герман, в чём дело? — тут же выпаливаю я.
Я вижу какую-то безграничную нежность в его взгляде, когда он разворачивает меня к себе лицом, чтобы поцеловать.
— Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно! — восклицаю я. — А что случилось?
— Думал, ты мне скажешь, — улыбается он ещё шире. — Ты стала немного рассеянной, спишь подолгу, плачешь над лирическими песнями по радио. Когда мы занимаемся любовью, у тебя каждый сантиметр кожи откликается на ласку. А ещё на неделе перед новым годом, пока отдыхали на Финском, мы немного потеряли голову, помнишь?
Вспыхиваю моментально. В общем, это удивительно, что даже после, считай, восьми лет брака, мой муж порой вгоняет меня в краску, как невинную девочку. То своими откровенными словами, то двусмысленными комментариями.
— Островский, ты на что намекаешь? — подозрительно прищуриваюсь, хотя в словах мужа есть резон.
Если задуматься, я уже какое-то время чувствую некоторые изменения в своём теле. Только я их удачно игнорировала, списывая на суету праздников, семейных и рабочих дел. Заданный Германом прямой вопрос шансов на дальнейшее игнорирование не оставляет.
— Я не намекаю, — разводит он руками, — думал, ты мне точно скажешь.
— Точно скажет только тест, — отрезаю я, а потом громко ахаю.
Потому что Герман без всякого предупреждения, мягким рывком притягивает меня к себе и целует так глубоко и нежно, что тело моментально откликается на его призыв.
Секунду спустя я оказываюсь подхваченной на руки.
— А ужин? — с некоторой растерянностью между поцелуями бормочу я.
Но муж уже выбрал свободную поверхность в комнате, куда и несёт меня.
— Позже, — отрезает Герман, начиная разматывать замысловатый поясок платья. — Нам же надо позаботиться, чтобы тест показал правильный результат?
***
Тест, конечно, показал бледную вторую полоску, но удостовериться всегда лучше у специалиста. Так что две недели спустя я у гинеколога, и Герман напросился со мной. Ждёт в машине, пока идёт приём.
Где-то с лета мы с Германом снова начали заговаривать о детях. Ещё до начала всех этих разговоров, я видела, что ему очень хочется ещё одного, да и мне, честно говоря, тоже. Никогда не понимала, когда женщины заявляют: мой просит ребёнка. Мне всегда такая формулировка казалась странной. До той поры, пока Герман не начал «просить». Ну, как, просить? Бросать иногда фразы, что вот здорово было бы нам подумать о дочке. Или вспоминать, как прекрасна я была в первую беременность. Да уж… прекрасна. Округлившаяся, неповоротливая, мыслями уходящая в себя. Но Герман был так трогательно терпелив и предусмотрителен, не пылинки сдувал, конечно, но что-то вроде. Так что, вспоминая тот период, я уже и сама начала подумывать, а почему бы и не повторить?
Вот на этой волне мы всё чаще теряли бдительность. Как в ту неделю перед новым годом.
Счастливая выпархиваю из дверей клиники в первую январскую оттепель. Герман отрывается от машины и спешит мне на встречу.
— Да? — с надеждой спрашивает он, хотя мой сияющий вид, я так думаю, и есть самый лучший ответ.
— Да, — счастливо смеюсь я.
В бережных объятьях мужа тепло и радостно. Ловлю губами его горячие губы, поцелуями покрывающие моё лицо.
Когда мы слегка отстраняемся друг от друга, Герман расстёгивает пальто и опускает руку во внутренний карман.
— А я тут, пока ты была у врача, кое-что прикупил.
Редко вижу, когда Герман смущается, но сейчас, кажется, как раз тот самый момент.
Он берёт меня за руку, разворачивает ладонь кверху и ставит на неё белые вязаные пинетки.
— Самая лучшая обувь для моих девочек.
— Погоди, — смеюсь я, но воздух выходит из лёгких маленькими короткими рывками, потому что от вида детской, нет, младенческой обуви в больших мужских руках, в груди всё замирает, стискивается с многотонной силой. — Погоди… девочка или мальчик… это же ещё неизвестно.
— Очень хочу, чтобы была девочка, — отвечает Герман и с безграничным глубоким чувством во взгляде добавляет: — А ты, любимая, всегда даёшь мне то, чего я хочу.