Глава 28

— Терпеть придурков и самовлюблённых идиотов можно, только если ты безоговорочно влюблена! — шёпот мамы был тише шороха.

Она была так близко… Я слышала её любимый аромат парфюма, ощущала горечь ментоловых конфет и всем телом бунтовала против её злости от неспособности подчинить меня своей воли.

— А я полюблю! Я полюблю самодовольного и напыщенного придурка. Не назло тебе, а из интереса. Каково это, мам, выбрать свою любовь, пожертвовав мечтой о большой сцене, а потом всю жизнь ненавидеть свою семью за это? — мой голос был спокоен, в груди штиль… И только сердце больно кольнуло от невыносимой правды.

— Устрицы не ждут, — Козловский откашлялся, прежде чем войти в кухню. Его тяжелые шаги раскололи звенящую тишину и напряжение.

Мама сделала шаг назад, натянула губы в дежурной улыбке вежливости и продефилировала к обеденному столу, но, прежде чем сесть, всё же поправила столовые приборы.

Порядок должен быть даже в хаосе. Она знает, что я права. Я знаю, что я права. И даже отец понимал, что любви в этой женщине ровно столько же, сколько и невозможности простить. Простить нас с отцом за свою погубленную карьеру.

Горько не от её поступков, а от того, что правда слишком резкая. Сложно смириться с тем, что ты вдруг оказалась не долгожданной дочерью, не принцессой, ради которой родители готовы горы свернуть, а обычной занозой, сломавшей судьбу талантливой пианистки.

— Твоя взяла, — Артур спрятал свои слова за шуршанием пакетов. — Твоя семейка ещё более чокнутая, чем моя.

— Да нет, Артур Львович, мой отец хотя бы квартиру на меня отписал, чтобы маменька на улицу не выгнала, — напряжение лопнуло воздушным шариком…Повисла пауза, а потом мы взорвались смехом.

Громким, вызывающим, таким сближающим, что ли.

— Вы что, правда будете есть пельмени?

— Приятного аппетита, — Артур поставил в центр стола огромное блюдо с уродливыми устрицами, а после лимон, соус и бокал.

— Я не люблю шампанское, — процедила мама, наблюдая, как Козловский ловко откупоривает бутылку.

— Нельзя отказываться от того, чего вы не знаете, — в его словах было предостережение… Почти угроза. И мама покорно кивнула и поднесла бокал, наблюдая, как по стенкам пузырится янтарная жидкость.

Аппетита не было, я было собралась убежать и спрятаться в спальне, только бы приостановить этот фарс, но Козловский поймал меня за руку и притянул к себе, усаживая в соседнее кресло.

— Давай, Зорь, помоги мне! — он открыл крышку с блюда, откуда вырвались легкий пар и невообразимый аромат пельменей. — Сметана, горчица, майонез… Выбирай, что хочешь.

— Ну, хорошо…

Наверное, мы и правда походили на чокнутых. Трое безумцев за большим круглым столом, в центре которого сверкали свечи в дорогом канделябре. В одной стороне чопорная дама, изысканно отправляющая в рот слизь со вкусом моря и кислотой цитруса, а на другой стороне пара дураков, лопающих пельмени из одной тарелки и сражающихся за креманку со сметаной.

— Значит, вы, Артур, живёте здесь? Снимаете?

— Нет, это моя квартира. И живу я в ней уже лет пять, — Артур назло ей ответил с набитым ртом.

Внутри я истерично хохотала, боясь даже посмотреть на мать. У неё, наверное, все капилляры полопались от возмущения. С другой стороны, это её проблемы, а не мои.

— И чем же вы занимаетесь?

— У меня много занятий. Есть для души, а есть для денег. Вас, я так понимаю, заботит последнее?

— Артур, прекратите свою клоунаду! Мне важно знать, что моя дочь не вышла за тунеядца или, того хуже, афериста! А вы, знаете ли, очень похожи и на того, и на другого.

— А когда вам звонил мой батюшка? — Артур проигнорировал маму.

— Вчера… Бедный Лев! — мама закатила глаза и запила свою дешевую театральную зарисовку шампанским. — Это же заказное дело! Артур, вы собираетесь помочь своему отцу?

— Непременно! — Козловский взмахнул вилкой, как шпагой и рассмеялся. — Как только он попросит меня об этом…

— Вот, Зарина! Ты слышишь? Он ждёт, когда бедный Лев приползет к нему на коленях и начнёт умолять спасти! Напыщенный и самодовольный хам! Вам же признание дороже крови! Чтобы потешить своё эго, вы готовы сгноить родного отца в казематах!

— Ну, начнём с того, что родство крови мне никак не помогло, когда на следующий день после своего совершеннолетия я оказался на улице. Было холодно, голодно и очень страшно… От меня отвернулись все, кто дружелюбно улыбался в глаза на пышном праздновании. А насчет эго, то боюсь, тешить его — любимое занятие моего отца. Пригрел сиротку, вложил силу знания, опыта, а потом дал денег и отпустил в свободное плавание, — Артур отложил вилку и достал сигареты, бросив мимолётный взгляд на кофемашину.

Я поднялась по инерции… Стояла к нему спиной, но и этого было недостаточно, чтобы разорвать трансляцию боли и обиды. Эту волну я поймала ещё там, в облупленных стенах СИЗО, а теперь никак не могла отделаться от мысли, что этот козёл перенёс слишком многое, чтобы не стать таким. И вроде уже имеет право…

Сложно ненавидеть хама и напыщенного индюка, зная, откуда в нём столько дерьма.

— Это очень мудро! — мама захлопала в ладоши, аплодируя Козловскому старшему, но делала она это, чтобы уколоть Артура.

Глупая наивность… У него броня толще, чем у современного танка. Ничего его не проймёт.

— Согласен, — Артур щёлкнул зажигалкой и закурил, с удивлением смотря мне в глаза, когда на столе появилась чашка кофе. — Мудро… Зато теперь он в СИЗО ждёт окончания проверки, его счета арестованы, а друзья даже не предложили внести залог. А знаете почему? Потому что его приёмный сын, в которого он вложил, как вы выразились мудрость, и написал этот донос. Ну, так что? Поговорим о мудрости и справедливости?

Артур взмахнул руками, ставя точку в неуместном разговоре.

Мама поперхнулась и стала содрогаться от невыносимого кашля. Я шагнула и легко постучала по её спине.

— Что мам, правда — плохая заправка для устриц, верно? Застревает в горлышке?

— Я знаю Максима! Это не может быть правдой! — она вскочила и обернулась в мою сторону. — Он совершенно порядочной и интеллигентный мужчина. Ответственный, самостоятельный. Мы со Львом даже планировали познакомить наших детей…

На кухне повисла пауза, а потом – щёлк, и очередной залп смеха. Артур расплескал кофе, я чуть не выронила чашку.

— Мам, ты — страшная женщина! — я быстро убрала со стола, а после захватила коробку конфет и села в кресло. — Скажи, а это был запасной вариант? Ну, вдруг я сбегу от дипломата, не вынесу чужбины, и откроется аллергия на испанское солнце? Да?

— Я не верю! Вы сговорились, — мама отбросила раковину, опустошила бокал и отвернулась. — Знаете, а вы стоите друг друга. Зеленые, неопытные, зато так и норовите натыкать взрослых в их ошибки. Я вам не верю!

— Я тоже не верю, что моя мать превратилась в брокера, играющего на душе своей единственной дочери, — от каждого моего слова мама вздрагивала и все шире открывала глаза. — Не верю… Но правда есть правда. От неё не убежишь и не спрячешься. Пора смириться… Значит так, раз уж ты приехала, то завтра можешь поприсутствовать на нашей свадьбе, а потом отправляйся-ка ты обратно…

Артур перебросил через спинку моего кресла руку, его пальцы едва коснулись плеча, а по коже уже носились шаровые молнии. Сердце то взрывалось аритмией, то замирало, ожидая продолжения.

— Зарина!

— Мам, замолчи. Не хочу ничего слушать! Я вышла замуж… Твои полномочия утратили силу. Как только весь город узнает, что старика Козловского упрятал за решётку его пасынок, а его отвергнутый, но безусловно родной сын восстановил справедливость, спас холдинг и наказал подонка, кто станет местным героем? — я закрыла глаза, пряча слёзы. — Правильно… И ещё вопрос. Как только Артур Львович станет местной легендой, много ли твоих союзников решатся пойти против его законной супруги? Правильно… Никто.

— Ты правда считаешь, что я могла желать тебе зла?

— Я правда считаю, что ты заблудилась в понятиях добра и зла. Зло — это когда ты ломаешь своего ребенка, готовишь ему препятствия, заставляешь снова и снова проходить через унижение! Не тебе нам тут мораль про Эго читать. Игралась, воспитывала и показывала, что ты — власть! А я — твоя собственность. Вот только, мама, родительство заключается в другом… Ты оберегаешь своего ребенка, потому как знаешь, что жизнь настолько сурова, что и без твоей помощи дерьмо рано или поздно обрушится на его голову. Я смотрела в глаза твоим друзьям, держала лицо и давила улыбку, пока они вновь и вновь увольняли меня! Но я утром вставала и снова шла искать работу… Я не отдам тебе свою жизнь. Не отдам… — поднялась, не вынося ни взгляда матери, ни прикосновения Козловского, а после рванула в спальню.

Вбежала в ванную и снова содрала с себя одежду, встав под горячий душ.

Ногтями растирала кожу, сдирая липкое отвращение.

Я устала от лжи… Устала от необходимости выживать, понимать и прощать!

Это не отчаяние, не жалость, это желание жить, не оборачиваясь ни на кого.

Ещё за мгновение до конца света я ощутила ЕГО присутствие за спиной…

Шаг… Ещё шаг… И на мои плечи опустились тяжелые мужские ладони.

Козловский прямо в одежде вошёл за стеклянную перегородку душевой, прижался грудью к моей спине, опутал руками шею, буквально уничтожая пространство между нами.

Его выдохи разрывали струи мелким облаком брызг, его губы скользили по шее, пальцы путались в волосах, бродили по плечам, спускались всё ниже и ниже…

— У тебя будет новая жизнь…

— А взамен? — я усмехнулась, но сама только и думала, только бы он не посмел отнять рук!

Его огромные ладони несли тепло, понимание и какое-то душевное прощение. Он оглаживал меня, сдирал безнадёгу слой за слоем, пока я не оказалась совершенно пустая, смиренная и способная видеть только его… Туман мыслей и обиды растворился.

Распахнула глаза, наблюдая в черном глянце камня его отражение. Глаза огромные, сверкающие, опасные. Но не настолько, чтобы сбежать… Но настолько, чтобы, затаив дыхание, ждать единения с бездной.

— Я не собираюсь покупать тебя, Зоря.

— А что же ты собираешься сделать? — эта провокация сорвалась с губ ровно за мгновение до того, как плечи ошпарило холодом без его рук…

Но ощущение оказалось мимолётным по сравнению с жаром, что взорвался внизу живота, когда его ладони опустились на бёдра…

Не отступится. В нём столько силы и решимости, что нет шанса повернуть назад. А мне и не хочется…