Глава 8 Ночь, когда мы перестали притворяться
— Олегу пока не звоним.
Артём уже держал телефон в руке, но после моих слов медленно положил его обратно на стол.
— Пять минут назад вы сами сказали, что пора задать ему вопрос.
— Сказала. Только я не говорила, что нужно немедленно предупредить человека, который контролирует почти все электронные следы в этой истории.
Он посмотрел на старый лист перед нами. Под именем Олега Фомина стояла дата почти двадцатилетней давности.
— Вы уже решили, что он причастен?
— Нет. Я решила, что мы наконец нашли человека, которому технически было проще всего сделать невозможное возможным.
— Ваш пропуск.
— И камера.
Я достала телефон, открыла фотографию своих записей и нашла временную последовательность той ночи.
— В 21:31 камера возле восточного входа прекращает запись. В 21:37 система фиксирует мой идентификатор. В 21:44 запись восстанавливается. Олег сам сказал нам, что команда на остановку камеры пришла из учётной записи его подразделения.
— Служебной учётной записи.
— Именно. Не конкретного сотрудника.
— Он утверждал, что доступ есть у нескольких человек.
— Тоже верно.
— Значит, пока это ничего не доказывает.
Я перевела взгляд на него.
— Вы сейчас защищаете Олега?
— Я повторяю ваши же слова про Михаила. Настоящий документ ещё не делает человека виновным.
— Наконец-то учитесь.
— Иногда вы бываете полезны.
— Запишу.
Я снова взяла старую форму проверки. На одном листе Фомин одобрял допуск подрядчика, которого привела «Альта Консалт». На втором стояла другая подпись. На третьем снова его. В документах не было ничего сенсационного. Обычная проверка компании, регистрационных данных, допуска к объектам. И всё же теперь у меня перед глазами существовала связь, которой ещё час назад не было. Двадцать лет назад Михаил отвечал за операционное взаимодействие с «Альтой» и рекомендованными ею подрядчиками.
Фомин проверял часть этих подрядчиков по линии безопасности. В нынешней компании Михаил отвечал за операционный блок. Фомин — за безопасность. Подозрительные компании снова проходили через операционные подразделения. А невозможные электронные следы появились внутри систем, которыми управлял Фомин.
— Нам нужен не один документ, — сказала я. — Нам нужна цепочка между ними.
— Между Михаилом и Олегом?
— Да.
— Они знакомы. Это и без документов очевидно.
— Насколько давно?
Артём нахмурился.
— Я всегда считал, что нормально познакомились уже здесь.
Я подняла лист.
— Значит, считали неправильно.
— Судя по всему.
— Кто пригласил Олега в нынешнюю компанию?
— Не помню.
— Восемь лет назад.
— Вера, у меня тогда одновременно менялись руководители нескольких направлений.
— И начальника безопасности вы просто нашли на улице?
— Нет.
— Значит, кто-то рекомендовал.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже научилась узнавать. Сначала сопротивление. Потом попытка вспомнить. Потом раздражение на самого себя за то, что нужное воспоминание не приходит немедленно.
— Может быть, Михаил, — сказал он.
— «Может быть» нам не подходит.
— А какой ответ вас устроит?
— Документ.
— Разумеется.
Он развернулся к коробкам.
— Значит, ищем ещё восемь лет истории.
— Вы же хотели закончить расследование.
— Начинаю понимать, что это была чрезмерно оптимистичная формулировка.
Следующий час мы провели среди старых папок. Часть кадровых бумаг нынешней компании здесь, конечно, не хранилась, но у Артёма была неприятная для окружающих и чрезвычайно полезная для меня привычка сохранять переписку, которую он считал важной. Нужный период нашёлся на его личном ноутбуке. Я ввела фамилию Фомина в поиск. Результатов оказалось больше двухсот.
— Вы действительно были с ним знакомы задолго до найма, — сказала я.
— Я этого не отрицал. Пересекались по работе.
— «Пересекались» — очень удобное слово.
— И очень точное.
Я открыла самое раннее письмо. Ничего. Приглашение на встречу с внешней службой безопасности. Следующее. Проверка склада. Ещё одно. Заключение по контрагенту. Фомин появлялся в переписке редко, но регулярно. Почти всегда рядом с проверками подрядчиков или доступом на объекты.
— Вот, — сказал Артём.
Он указал на письмо восьмилетней давности. Тема: «Кандидат по безопасности». Отправитель — Михаил Карелин. Получатель — Артём. Текст был коротким:
«Если окончательно решили собирать службу внутри, поговори с Фоминым. Знаю его давно, работал с нами ещё на старте. Системный, без лишней инициативы, процессы знает». Я перечитала последнюю часть.
— «Работал с нами ещё на старте».
Артём молчал.
— Михаил помнил.
— Восемь лет назад — точно.
— А вчера, когда я спрашивала о людях из старой истории, ни разу не назвал Олега.
— Вы его конкретно не спрашивали.
Я повернула голову.
— Только не вы.
Артём поднял руки.
— Согласен. Плохой аргумент.
— Очень.
Я продолжила читать письмо. Ниже стоял ответ Артёма:
«Помню. Если готов перейти внутрь, встречусь». И ещё через два дня:
«Назначь на вторник».
— Вы тоже знали, кто он.
— Восемь лет назад знал.
— А сейчас забыли.
— Я не забыл Олега. Я не помнил, что именно он проверял часть подрядчиков «Меридиана».
— Для человека, который хранит двадцатилетние коробки, память у вас выборочная.
— Для человека, который собирается помочь, вы удивительно много издеваетесь.
— Это поддерживает рабочую атмосферу.
Он посмотрел на часы.
— Уже почти семь.
Я повернулась к маленькому окну. За стеклом действительно темнело. Когда мы приехали сюда, был день. Я потеряла несколько часов среди документов и даже не заметила.
— Ещё одно письмо, — сказала я.
— Вы это говорите уже сорок минут.
— Значит, традиция.
Я открыла переписку по найму Олега. Через пятнадцать минут мы поняли две вещи. Первая была неприятной. В нынешнюю компанию Фомина действительно рекомендовал Михаил. Не просто назвал знакомого. Он несколько раз настаивал, что внутреннюю безопасность должен возглавить человек, знающий старые процессы и структуру подрядчиков. Вторая была хуже. После прихода Олег лично курировал замену системы контроля доступа и объединение её с видеонаблюдением.
Я нашла техническое описание проекта и почти сразу пожалела, что не взяла с собой кого-нибудь, кто способен читать подобные документы без желания уснуть на третьей странице.
— Тут половина слов существует только для того, чтобы нормальные люди чувствовали себя недостаточно образованными, — сказала я.
Артём заглянул через плечо.
— Вы всегда так относитесь к техническим документам?
— Только когда их авторы получают премию за количество терминов.
— Что ищем?
— Права администратора.
Через несколько страниц появилась таблица ролей. Обычный сотрудник. Охрана. Оператор. Администратор безопасности. Сервисный администратор. Я провела пальцем по последним двум строкам.
— Смотрите.
— Что?
— Администратор безопасности может блокировать и восстанавливать пропуска, выпускать временные идентификаторы, формировать журналы событий.
— И?
— А вот сервисный администратор.
Артём прочитал.
— «Корректировка служебных записей после технических сбоев».
— Именно.
— Это означает подделывать журнал?
— Не знаю. Но означает, что журнал не является священной каменной плитой, на которой информация появляется навсегда.
— Олег говорил, что идентификатор вашего пропуска был корректный.
Я встретила его взгляд. Он тоже понял.
— Он не сказал, что использовалась физически ваша карта, — произнесла я.
— Вы сами тогда предположили копию.
— А он ответил: «проверим».
В памяти почти дословно всплыл тот разговор. Я держу карту. Олег смотрит на журнал. «В журнале идентификатор корректный. Не случайная ошибка считывателя». Мы сами достроили остальную часть. Копия. Кто-то получил доступ к моей сумке. Кто-то скопировал карту. Мы даже просмотрели запись с комнаты, где лежали вещи гостей. А всё могло быть намного проще.
— Ему не нужно было трогать мою карту, — сказала я.
— Если у него сохранились административные права.
— Или у человека из его подразделения.
— Вы опять оставляете ему выход.
— Я оставляю выход фактам. Нам пока не известно, кто именно нажимал кнопки.
Артём встал и начал ходить вдоль стеллажа.
— Камера отключается учётной записью службы безопасности. Ваш идентификатор появляется там, где вас нет. Олег первым встречает нас после лифта. Олег получает ваш настоящий пропуск. Олег потом сам проверяет, можно ли было сделать копию.
— Да.
— И сообщает нам только те результаты, которые считает нужными.
— Да.
Он остановился.
— Как мы вообще могли не увидеть это сразу?
— Потому что он был человеком, который объяснял нам доказательства.
Это прозвучало хуже, чем я ожидала. Мы оба замолчали. Человеку, который объясняет происходящее, начинают доверять ещё до того, как проверят его самого. Олег всё это время находился именно в такой позиции.
— Если Олег создавал электронные следы, — сказал Артём, — тогда мой кабинет можно было подготовить заранее.
— Да.
— Ваш пропуск использовать только как запись.
— Да.
— Камеру остановить на нужные тринадцать минут.
— Да.
— Подложить документы.
— Не обязательно он лично.
— Но обеспечить окно мог.
— Мог.
Артём снова посмотрел на письмо Михаила восьмилетней давности.
— Михаил привёл его в компанию.
— Михаил привёл и меня.
— Очень смешно.
— Я не шучу.
— Думаете, это одна схема?
— Думаю, Михаил любит приводить людей, которые решают конкретную проблему.
— Олег должен был решать безопасность.
— Я — независимый контроль.
— И оба теперь внутри этой истории.
Я записала даты на чистом листе. Двадцать лет назад — «Меридиан», «Альта Консалт», Михаил отвечает за операционную работу с подрядчиками, Фомин проверяет их по безопасности. Восемь лет назад — Михаил рекомендует Фомина в нынешнюю компанию. Фомин получает контроль над системой доступа и видеонаблюдением. Три года назад — Михаил находит меня и предлагает мою кандидатуру. До официального назначения появляется документ с моей будущей должностью и поддельным согласованием. Позже Павел начинает собственную проверку.
За несколько месяцев до нынешних событий Артём отдельно ищет утечку. Потом наступает та ночь. Камера. Пропуск. Павел. Документы. Олег. Я смотрела на последовательность и не чувствовала удовлетворения. Она снова получалась слишком красивой.
— Если Михаил руководил схемой, Олег идеально подходит на роль человека, который обеспечивал техническую часть, — сказал Артём.
— Подходит.
— Вы опять произносите это так, будто сейчас всё испортите.
— Потому что у меня вопрос.
— Конечно.
— Зачем Михаилу было рекомендовать Олега именно вам?
— Чтобы поставить своего человека.
— Слишком очевидно.
— Восемь лет назад никто не знал, что однажды мы будем читать это письмо как доказательство.
— Верно.
— Тогда в чём проблема?
Я постучала ручкой по листу.
— Пока мы доказали только одно: Михаил и Олег связаны намного дольше и теснее, чем нам рассказывали.
— И Олег имел возможность подделывать электронные следы.
— Вероятно.
— Вера.
— Что?
— Иногда мне кажется, что даже если виновный придёт к вам с табличкой «это сделал я», вы попросите независимую экспертизу таблички.
— Разумеется. Вдруг подложили.
Он рассмеялся. Я тоже. И только потом поняла, насколько странно это прозвучало на фоне того, что мы обсуждали. Артём перестал улыбаться первым.
— Если не Михаил, тогда кто мог отдавать Олегу приказы?
Я посмотрела на старые документы. Вот главный вопрос. Олег мог создавать невозможные электронные события. Но это не объясняло, зачем ему понадобились сто восемьдесят семь миллионов. Не объясняло моё назначение. Не объясняло, почему схема существовала так долго. Не объясняло Павла.
— У Олега есть доступ, — сказала я. — У Михаила есть операционная возможность направлять подрядчиков. У вас есть подпись почти в каждом удобном месте. У меня есть идеально подготовленная роль. Но мотив пока есть только у человека, которого мы ещё не нашли.
— Вы не считаете старую обиду Михаила мотивом?
— Считать себя недооценённым двадцать лет — мотив злиться. Не обязательно мотив строить многолетнюю финансовую схему.
— Сто восемьдесят семь миллионов иногда помогают мотиву.
— Тогда зачем оставаться в компании и продолжать строить её стоимость?
— Потому что можно хотеть и то и другое.
— Можно.
Я отложила ручку.
— Но мне не нравится, когда расследование начинает объяснять человека слишком удобно.
— Опять.
— Опять.
Артём закрыл ноутбук.
— На сегодня хватит.
— Нет.
— Да.
— Мы только начали понимать систему.
— Мы сидим здесь с утра.
— Вы сами просили помочь.
— Просил. Не требовал умереть среди коробок с документами.
Я сверилась со временем. Было без четверти восемь.
— Два часа.
— Что?
— Ещё два часа.
— Нет.
— Один.
— Вера.
— Это уже приказ?
Ответа не последовало. Я чуть улыбнулась.
— Вот видите. Больше не можете.
— Начинаю жалеть, что спас вас от совета.
— Неправда.
— Почему?
— Вы слишком довольны.
Он покачал головой.
— Поехали.
— Куда?
— Туда, где есть нормальный стол, еда и возможность не сидеть в помещении, которое двадцать лет ждало, пока вы придёте его проверить.
— В офис мне нельзя.
— Я помню. В отличие от вас.
Он взял ноутбук и папку с копиями.
— Ко мне.
Я взглянула на него.
— Нет.
— Почему?
— После двух поцелуев фраза «поехали ко мне» звучит не как рабочее предложение.
— Был один поцелуй.
— Почти-поцелуй тоже считается.
— По какому регламенту?
— По моему.
— Разумеется.
Он надел пиджак.
— У меня дома есть кабинет. Вы получите стол, принтер и еду. Я получу шанс не объяснять завтра Лидии Андреевне, почему человек, которого я просил помочь, уснул на коробке с договорами.
— Я не усну.
— Вы пять минут назад записали одну дату дважды.
Я посмотрела на лист. Действительно.
— Это ничего не доказывает.
— Соколова.
— Хорошо.
— Это «хорошо, едем»?
— Это «хорошо, но никаких неправильных выводов».
— Ваших или моих?
— Артём.
— Уже молчу.
Его квартира оказалась совсем не такой, какой я ожидала. Я почему-то представляла большое пространство из стекла, камня и мебели, которую выбирают дизайнеры для людей, не имеющих времени сидеть на стульях. Пространство действительно было большим. Но на этом мои догадки заканчивались.
На полках стояли книги вперемешку с папками. На подоконнике лежала раскрытая схема какого-то старого маршрута. Возле окна — кресло, на спинке которого висел свитер. На кухонном столе обнаружились ключи, два конверта и маленькая отвёртка.
— У вас дома живут люди, — сказала я.
Артём закрыл дверь.
— Один.
— Я про интерьер.
— Вы ожидали музей?
— Что-нибудь, где даже чашка согласована с советом директоров.
— Совет никогда не утвердил бы мои чашки.
Я увидела одну. На ней была надпись «СНАЧАЛА ПРОЧИТАЙ ДОГОВОР». Я взяла её в руки.
— Не верю.
— Что?
— У вас есть такая чашка, а я узнала только сейчас.
— Подарок от юридического отдела.
— Елена?
— Кто ещё.
— Начинаю её уважать ещё больше.
Он забрал у меня чашку.
— Руки мойте. Я закажу еду.
— Вы всегда разговариваете с гостями как с отделом?
— Я давно не принимал гостей, которые четыре дня подряд обвиняют меня в преступлении.
— Значит, сравнить не с чем.
Кабинет находился в дальней комнате. Два рабочих места там не предполагались, поэтому Артём принёс из кухни дополнительный стул, а я разложила документы на длинном столе. Пока он заказывал еду, я продолжила строить хронологию. Через несколько минут он появился в дверях.
— Есть важный вопрос.
— Какой?
— Вы едите острое?
Я подняла глаза.
— Это сейчас самое важное?
— Если отвечать вам придётся через сорок минут на голодный желудок, да.
— Умеренно.
— Очень полезная единица измерения.
— Вы взрослый человек. Справитесь.
— После знакомства с вами я начал сомневаться.
Он ушёл. Я улыбнулась и поймала себя на этом. В офисе всё было проще. Там каждый предмет напоминал, кто мы. Генеральный директор. Руководитель внутреннего контроля. Даже в лифте оставался факт, что утром он мог вызвать меня в кабинет и обсуждать работу. Здесь Артём был просто мужчиной, который спорил с приложением доставки из-за того, что нужный ресторан не привозил заказ в его район быстрее часа.
А я сидела за его столом, босиком — туфли я сняла ещё в прихожей — и читала двадцатилетние договоры. Ситуация становилась всё менее профессиональной. Мне неожиданно не хотелось её исправлять. Через сорок минут на кухне появились несколько коробок с едой.
— Вы заказали на шесть человек? — спросила я.
— Не знал, что вы едите.
— Поэтому решили проверить всё меню?
— Вы сказали «умеренно».
— Это относилось к остроте.
— Уже поздно.
Мы ели прямо за кухонным столом, продолжая спорить о хронологии. Я попыталась открыть ноутбук. Артём закрыл крышку ладонью.
— Десять минут.
— Что?
— Десять минут без расследования.
— Зачем?
— Проверим, способны ли вы разговаривать о чём-нибудь, где нет слова «подрядчик».
— Мы можем обсудить совет директоров.
— Нет.
— Павла.
— Тоже нет.
— Вашу склонность скрывать информацию.
— Особенно нет.
Я взяла кусок лепёшки.
— Тогда предлагайте тему.
— Чем вы занимаетесь, когда не работаете?
Я чуть не рассмеялась.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
— Вы знаете меня почти три года и спрашиваете только сейчас?
— Обычно, когда мы встречались, вы начинали разговор со слов «у нас проблема».
— Обычно она действительно была.
— Вот поэтому и спрашиваю.
Я задумалась. Странно, но простой вопрос оказался сложнее половины тех, которые я задавала подозреваемым.
— Хожу пешком.
— Это занятие?
— Если идти достаточно долго.
— Куда?
— Никуда конкретно. Иногда выбираю район и просто хожу.
— Зачем?
— Чтобы никто ничего не хотел.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Понимаю.
— Ещё фотографирую странные детали на старых домах.
— Какие?
— Двери. Балконы. Таблички. Иногда окна.
— У вас есть коллекция фотографий дверей?
— Не произносите это таким тоном.
— Каким?
— Как будто сейчас решаете, насколько сильно ошиблись во мне.
— Наоборот. Это первая информация за четыре дня, которую я не могу использовать в расследовании.
— Не зарекайтесь. Вдруг преступник окажется владельцем красивой двери.
Он рассмеялся.
— Теперь вы.
— Что я?
— Что делаете, когда никто ничего не хочет от вас?
Артём отложил вилку.
— Такое бывает?
— Плохой ответ.
— Честный.
— У вас огромная квартира. Можете просто выключить телефон.
— Могу.
— И?
Он задумался.
— Иногда езжу один.
— Куда?
— Куда получится.
— Это вы сейчас копируете мой ответ про прогулки.
— У меня хотя бы машина.
— Самомнение.
— Вы спросили.
— Что ещё?
— Разбираю старые карты.
Я вспомнила раскрытую схему на подоконнике.
— Какие карты?
— Дорожные. Старые маршруты. Иногда сравниваю, как всё изменилось.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Когда мы начинали, я знал почти каждый маршрут, который использовала компания. Потом бизнес стал слишком большим. Сейчас есть города, где работают наши люди, а я никогда там не был.
— И вам это не нравится.
— Мне не нравится не понимать то, за что отвечаю.
— Вот теперь узнаю вас.
— А вы ожидали тайное увлечение вышивкой?
— Это было бы прекрасно.
— Разочарую.
— Я переживу.
Мы замолчали. Не неловко. Просто сидели на кухне среди коробок, и впервые за всё время никто никуда не торопился. Мне стало интересно, как часто Артём вообще ест здесь один. Спросить я не успела.
— А почему вы одна? — сказал он.
Я подняла бровь.
— Осторожнее.
— Что?
— Десять минут без расследования не означают десять минут допроса моей личной жизни.
— Тогда можете не отвечать.
Это было сказано без давления. Я могла действительно не отвечать. Наверное, поэтому ответила.
— Потому что мне так нормально.
— И всё?
— Вы разочарованы отсутствием большой трагической истории?
— Нет.
— Тогда всё.
Он кивнул. Не стал вытягивать продолжение. Не попытался превратить мой ответ в приглашение. И я снова отметила то, что уже несколько раз мешало мне держать его в удобной категории «властный руководитель»: Артём очень любил контролировать работу, но когда понимал, что граница личная, способен был остановиться. Не всегда. Но всё чаще.
— А вы? — спросила я.
— Что я?
— Почему один?
— Потому что мне так нормально.
Я перевела взгляд на него.
— Украли ответ.
— Он хороший.
— И всё?
— Вы разочарованы отсутствием большой трагической истории?
— Ненавижу вас.
— Нет.
Я рассмеялась. Он тоже. Именно в этот момент я поняла, что эти десять минут были опаснее всего предыдущего вечера. Не поцелуи. Не близость в лифте. Не его рука на моей талии. Опасным оказалось сидеть напротив Артёма на обычной кухне и обнаруживать, что нам хорошо без конфликта, должностей и необходимости что-то друг другу доказывать. Я первой посмотрела на часы.
— Десять минут закончились.
— Прошло семнадцать.
— Вы считали?
— Теперь вы разочарованы?
Я узнала собственную реплику из лифта и покачала головой.
— Работать.
— Вот теперь точно жалею, что привёз вас домой.
— Ложь.
— Почему?
— Вы слишком довольны.
К полуночи на стене кабинета появился настоящий бумажный маршрут схемы. Я настояла на бумаге. Артём сначала пытался объяснить, что существуют электронные таблицы, потом сдался и прикреплял листы туда, куда я показывала.
— Напомните, кто здесь генеральный директор? — спросил он.
— Сейчас никто.
— Жестоко.
— Зато честно.
Слева находилась старая история. «Меридиан». «Альта Консалт». Михаил. Олег. Посередине — переход к нынешней компании. Потом появление новых подрядчиков. Ниже — найм Олега восемь лет назад. Ещё ниже — мой найм. Павел. Сто восемьдесят семь миллионов. И самый правый лист — ночь в лифте. Я восстановила события почти по минутам. 20:28 — мой настоящий пропуск фиксирует служебную дверь возле тридцатого этажа. 20:39 — Павел пишет Артёму: «Нужно поговорить. Срочно. Только лично».
20:41 — мы заходим в лифт. Лифт останавливается. 21:31 — прекращается запись камеры возле восточного входа. 21:37 — система фиксирует мой идентификатор на двадцать восьмом этаже. 21:44 — камера снова работает. Около 22:00 находят Павла. 22:13 — нас выпускают. Олег уже ждёт у лифта.
— Что вы видите? — спросил Артём.
— Тринадцать минут.
— Мы это знали.
— Знали. Но считали их окном, в котором кто-то физически воспользовался моей картой.
— А теперь?
— Теперь это окно, которое кто-то создал специально.
Я обвела 21:31 и 21:44.
— Камера не просто сломалась. Мы уже знаем, что пришла команда из системы безопасности.
— От Олега или его людей.
— Да. Потом появляется мой идентификатор. Если технический администратор может выпускать временный идентификатор, физическая карта вообще не нужна.
— Значит, история с вашей сумкой на корпоративе была шумом.
— Возможно.
— Зачем тогда Олег сам обратил внимание, что карта могла оставаться без вас?
Я повернулась к нему.
— Чтобы мы пошли туда.
Мы снова замолчали. Вот что было по-настоящему неприятно. Олег не просто мог подделать след. Он мог управлять тем, как мы этот след понимаем. Сказать, что карта могла быть скопирована. Показать запись с комнаты, где лежала сумка. Создать вполне логичную версию. А мы сами тратили время на поиск неизвестного человека возле моих вещей.
— Он направлял проверку, — сказал Артём.
— Или корректировал.
— Это одно и то же.
— Не совсем. Если бы он слишком явно вёл нас в определённую сторону, я бы заметила.
— Поэтому давал достаточно.
— Именно.
Я открыла фотографию документов по камере.
— А здесь он вообще сообщил правду.
— Что камера отключена его подразделением.
— Да. Представьте, насколько это хорошо работает. Человек сам сообщает факт, который может привести к нему. После этого вы автоматически начинаете меньше подозревать, что он что-то скрывает.
— Потому что виновный бы промолчал.
— Именно так мы думаем.
— А умный виновный?
— Говорит неприятную правду первым. Только не всю.
Артём посмотрел на меня с явным удовольствием.
— Сейчас вы описали себя.
— Спасибо.
— Вы всегда первой говорите неприятное.
— Потому что я не виновата.
— Очень убедительно.
Я бросила в него ручку. Он поймал.
— Насилие над временно ограниченным генеральным директором.
— Жалуйтесь совету.
— Они и так получают слишком много материалов о нас.
Фраза заставила меня остановиться.
— Что?
— Ничего.
— Вы что-то вспомнили?
— Нет. Просто подумал, что теперь, после вашего отстранения, любой наш контакт можно использовать против вас.
— Или против вас.
— Меня уже обвиняют почти во всём.
— Не льстите себе. Моё имя тоже неплохо выглядит в документах.
Он вернул ручку.
— Поэтому нам нужно закончить раньше, чем они окончательно решат, что удобная версия достаточно хороша.
Я снова посмотрела на листы.
— Если Олег помогал Михаилу, то мог создавать почти любые следы, не трогая основные финансовые документы.
— Почему «если»?
— Потому что мы пока не нашли ни одного приказа Михаила Олегу.
— Зато нашли двадцать лет совместной истории.
— Истории сотрудничества, не преступления.
— Восемь лет назад Михаил приводит его в компанию.
— Рекомендует специалиста, которого знает.
— Потом он получает контроль над безопасностью.
— По должности.
— И именно этот человек оказывается способен создать вам фальшивое присутствие на этаже.
— Да.
— Вера, сколько совпадений вам нужно?
Я встретила его взгляд.
— Хотя бы на одно меньше, чем человеку, который всё это специально выстроил.
Он раздражённо выдохнул.
— Иногда с вами невозможно.
— Зато если я скажу, что уверена, вы будете знать, что я действительно уверена.
Это остановило спор. Артём несколько секунд смотрел на меня.
— Вот поэтому я вас и выбрал.
— После того как Михаил нашёл.
— Обязательно каждый раз добавлять?
— Ещё какое-то время — да.
— Заслужил.
Я не ожидала, что он согласится.
— Не люблю, когда вы признаёте мою правоту слишком быстро.
— Почему?
— Лишаете удовольствия спорить.
— Наконец-то признались.
Мы снова улыбнулись друг другу. За окном была ночь. На часах — почти два. Я сидела в его доме, в его рубашке. Нет. Не в его рубашке. Я посмотрела на себя и едва не рассмеялась от собственной усталости. На мне всё ещё была моя блузка, просто пиджак я сняла несколько часов назад.
— Что? — спросил Артём.
— Поняла, что пора сделать перерыв.
— Наконец-то.
— Не радуйтесь. Пять минут.
— Я дам вам десять.
— Щедро.
Он ушёл на кухню. Я осталась одна перед стеной с бумагами. Михаил. Олег. Артём. Я. Павел. Пять человек, чьи действия теперь были связаны так тесно, что иногда я переставала понимать, где заканчиваются факты и начинается версия. Вчера я думала, что главным риском для расследования стало моё отношение к Артёму. Сегодня понимала: риск в другом. Мне всё больше хотелось, чтобы он оказался невиновен. Это было хуже простой симпатии. Симпатию можно признать и учесть.
Желание определённого результата меняло сам способ, которым человек смотрит на факты. Я услышала шаги. Артём вернулся с двумя чашками. Одну поставил передо мной.
— Чай.
— Я не просила.
— Знаю.
— Опять распоряжаетесь?
— Нет. Сделал себе и решил рискнуть.
Я взяла чашку.
— Спасибо.
Он сел на край стола. Несколько минут мы молчали. Потом Артём спросил:
— О чём думаете?
— О том, что мне опасно вам верить.
— Очень тёплый разговор для двух часов ночи.
— Вы спросили.
— И всё-таки?
Я взглянула на него.
— Я хочу, чтобы вы оказались невиновны.
Он не улыбнулся. Не воспользовался фразой. Просто ждал.
— И меня это злит, — продолжила я. — Потому что несколько дней назад мне было всё равно, куда приведут документы. К вам — значит, к вам. К Михаилу — значит, к Михаилу. Теперь не всё равно.
— Мне тоже.
— Вам проще.
— Почему?
— Вы знаете, виновны вы или нет.
— В этом — да.
— А я знаю только, что хочу поверить.
Артём поставил свою чашку.
— Тогда не верьте мне.
Я нахмурилась.
— Очень полезный совет.
— Серьёзно. Не верьте. Проверяйте.
— Я так и делаю.
— Тогда в чём проблема?
— В том, что раньше мне не было больно находить вещи против вас.
Он долго молчал. Я уже пожалела, что сказала. Слишком откровенно. Слишком поздно ночью. Слишком не похоже на меня.
— Вера.
— Что?
— Вы хотите, чтобы я сейчас сказал что-нибудь правильное?
— Нет.
— Хорошо. Потому что я не знаю, что.
Улыбка всё-таки появилась.
— Наконец-то.
— Что?
— Вы не знаете ответа.
— Пользуйтесь моментом. Такое бывает редко.
— Уже.
Он тоже улыбнулся. Потом посмотрел на бумажную стену.
— Знаете, чего я боюсь?
Вопрос удивил меня сильнее, чем признание могло бы.
— Компанию потерять?
— Это тоже.
— Что тогда?
Он выдержал короткую паузу.
— Что всё это действительно сделал Михаил.
Я не перебивала.
— Я могу принять, что меня обманул человек, которого плохо знаю. Могу принять ошибку сотрудника, плохое решение, даже собственную глупость. Но если Михаил двадцать лет сидел рядом, строил со мной бизнес, спорил, вытаскивал компанию из проблем, а параллельно делал это…
Он не закончил. И не требовалось. Я впервые увидела в этой версии то, чего не хватало моим таблицам. Цена ответа для Артёма. Если виновным окажется Михаил, он потеряет не только операционного директора. Он потеряет собственную историю. Часть жизни, которую считал общей.
— Поэтому вы защищаете его, — сказала я.
— Возможно.
— И злитесь, когда я разговариваю с ним.
— Не только поэтому.
Я подняла взгляд. Он заметил.
— Вы сами потребовали честность.
— Я уже начинаю сожалеть.
— Поздно.
— Что ещё?
— Мне не нравится, когда он разговаривает с вами так, будто знает меня лучше и поэтому может объяснять, что я на самом деле имею в виду.
— Он действительно знает вас дольше.
— Это не делает его переводчиком с Романова на русский.
Я рассмеялась.
— Вот теперь ревность.
— Я не сказал этого.
— Не нужно.
— Удивительно. Когда вам удобно, мысли я читаю очень хорошо.
— Вы несколько дней пытаетесь объяснить моё раздражение ревностью к информации.
— Потому что так было безопаснее.
Он сказал это без улыбки. Я перестала смеяться.
— А сейчас?
— Сейчас уже глупо притворяться.
Вот оно. Позже я пойму, что именно этот момент запомнился мне лучше всего. Не поцелуй. Не прикосновение. Просто двое взрослых людей в два часа ночи перестали делать вид, что происходящее можно объяснить только работой.
— Хорошо, — сказала я.
— Что хорошо?
— Мне тоже не нравится, когда вы смотрите на Михаила так, будто он может рассказать вам обо мне больше, чем я сама.
— Это вы сейчас признали ревность?
— Не наглейте.
— Уже поздно.
Я покачала головой.
— И вы мне нравитесь.
Артём замер.
— Вот теперь не испортите.
Он действительно промолчал. Я продолжила:
— Это ничего не меняет в расследовании.
— Знаю.
— И ничего не решает на будущее.
— Знаю.
— И если я найду доказательства против вас…
— Вера.
— Что?
— Я всё знаю.
— Хотела убедиться.
— Вы умеете превращать признание в приложение к должностной инструкции.
— Профессиональное.
— Вы больше не на работе.
Я перевела взгляд на него.
— Вот это всё ещё непривычно.
— Мне тоже.
— Особенно вам. Больше нельзя говорить «Соколова, сделайте».
— Могу сказать.
— Я не обязана.
— Именно это особенно раздражает.
— Прекрасно.
Он встал со стола. Оказался напротив. Между нами оставалось достаточно пространства, чтобы ни один из нас не мог потом сказать, что всё произошло случайно. Вот почему я не отводила взгляд.
— Вчера вы сказали, что пока проверка не закончится, этого больше не будет, — произнёс Артём.
— Помню.
— Я согласился.
— Помню.
— Сегодня вы формально больше не ведёте проверку.
— Очень плохая попытка найти лазейку.
— Я же обещал не искать.
— Тогда зачем напомнили?
— Потому что хочу спросить, а не решить за вас.
Внутри стало слишком тихо.
— Что спросить?
Он не приблизился.
— Можно я тебя поцелую?
Первое «тебя» прозвучало иначе, чем все предыдущие случайные переходы в лифте и после него. Не вырвалось. Было выбрано. Я могла сказать нет. Он ждал. И именно это решило всё.
— Можно.
В этот раз никто не злился. Никто не пытался закончить спор. Не было раздражения, из которого можно сделать удобное оправдание. Артём подошёл ближе медленно, и у меня оставалось достаточно времени передумать. Я не передумала. Его ладонь легла мне на щёку. Поцелуй оказался совсем другим. Не резким, как первый. Не случайным, как почти случившийся до него. В нём не было необходимости кому-то что-то доказать. Поэтому он оказался опаснее.
Я сама придвинулась ближе и положила руки ему на плечи. На секунду перестала существовать стена с фамилиями, сто восемьдесят семь миллионов, совет директоров и все мои попытки сохранить разумную дистанцию. Остался только Артём. Тот самый человек, который неделю назад мог одним взглядом заставить половину совещания замолчать. Тот же мужчина, который сейчас целовал меня осторожно, словно всё ещё не был уверен, что имеет право. Я первой отстранилась совсем немного.
Он не отпустил сразу, но и не удерживал. Наши лбы почти соприкасались.
— Это тоже ошибка? — тихо спросил он.
Я подумала.
— Нет.
Уголок его рта дрогнул.
— Наконец-то.
— Не радуйтесь. Это осложнение.
— Конечно.
— Большое.
— Я уже привык.
Я убрала руки с его плеч. Он тоже отступил. На этот раз ощущение не исчезло вместе с расстоянием.
— Что теперь? — спросил Артём.
— Теперь мы заканчиваем расследование.
— А потом?
Вот этого вопроса я ждала. И боялась.
— Потом решим.
— Очень в вашем стиле.
— Что именно?
— Сначала собрать все данные.
— А вы предпочитаете принимать решения без проверки?
— Последние несколько дней доказывают, что нет.
— Значит, договорились.
Он кивнул.
— До конца расследования никаких решений о будущем.
— Именно.
— Но отрицать, что между нами что-то есть, мы тоже больше не будем.
Я встретила его взгляд.
— Вы всегда пытаетесь получить дополнительный пункт?
— Переговорная привычка.
— Хорошо.
— Это согласие?
— Артём.
— Уже понял.
Я взяла чашку. Чай успел остыть.
— Кстати.
— Что?
— Если вы ещё раз скажете совету, что моё отстранение пошло расследованию на пользу, я всё отрицать начну снова.
— Даже не собирался.
— Умный человек.
— Иногда.
К четырём утра мы восстановили почти всю техническую часть. Не преступление. Только механизм. Но впервые механизм перестал выглядеть невозможным. Олег Фомин пришёл в нынешнюю компанию по рекомендации Михаила. Лично курировал внедрение системы доступа. Имел административные права, которые позволяли выпускать временные идентификаторы и корректировать служебные записи. Его подразделение управляло камерами. В ночь происшествия запись возле кабинета прекратилась по команде именно из этой системы. Через шесть минут там появился мой идентификатор.
Физическая карта могла всё время лежать у меня в сумке. Её вообще не требовалось копировать. Я написала на листе:
«КАРТА НЕ НУЖНА». Артём посмотрел.
— Звучит как заголовок плохого детектива.
— Зато объясняет первую невозможность.
— Остаётся человек, который физически был в коридоре.
— Да.
— Олег?
— Возможно.
— Кто-то из его службы?
— Возможно.
— Михаил?
— Тоже возможно.
— Вы великолепно продвигаете расследование.
— А вы хотите придумать лицо только ради удовлетворения?
— Иногда.
Я соединила стрелкой Михаила и Олега.
— Рабочая гипотеза: Михаилу требовался человек, который мог управлять техническими следами. Олег мог это делать.
— Мог или делал?
Я посмотрела на временную линию.
— Слишком много вещей происходит внутри его системы, чтобы я верила в полную случайность.
— Значит?
Я долго не отвечала. Сказать вслух означало сделать следующий шаг.
— Думаю, Олег подделывал электронные следы.
Артём не улыбнулся.
— Ваш пропуск.
— Да.
— Камеры.
— Да.
— Возможно, часть истории подписей.
— Там другой уровень доступа. Не спешите.
— Хорошо.
— И ещё.
— Что?
— Он контролировал доказательства после происшествия.
— То есть мог чистить следы.
— Или наоборот, оставлять нужные.
Я посмотрела на стрелку между Михаилом и Олегом.
— Но всё упирается в одно.
— Кто отдавал приказы.
— Да.
Если это Михаил, нам нужны были доказательства, а не двадцатилетняя дружба, обида и совпадающие документы. Если не Михаил, существовал кто-то ещё. Кто-то, кому была выгодна и старая схема, и нынешний спектакль с Артёмом, мной и Павлом. А Олег мог быть не архитектором. Руками.
— Спросим его завтра? — сказал Артём.
— Не сразу.
— Опять.
— Если он поймёт, что мы нашли старые документы, всё электронное, до чего он ещё имеет доступ, может измениться.
— Его можно отстранить.
— Кто?
— Я.
Я взглянула на него.
— Ваши полномочия ограничены.
— Совет.
— И что вы скажете? «Мы с временно отстранённой Соколовой провели ночь у меня дома и решили, что начальник безопасности фальсифицировал доказательства»?
Артём поморщился.
— В такой формулировке звучит хуже.
— Потому что это факты.
— Не все.
— А какие пропустила?
— Между «провели ночь» и «решили» было много работы.
Я бросила в него очередную ручку. Он снова поймал.
— У вас какой-то талант.
— К чему?
— Раздражать меня в момент, когда я начинаю относиться к вам слишком хорошо.
— Защитный механизм.
— Чей?
— Наш общий.
Я не удержалась от улыбки.
— Ладно. Утром сначала Лидия Андреевна.
— Вы официально отстранены.
— Поэтому говорить будете вы.
— А вы?
— Сяду рядом и буду следить, чтобы вы не сказали что-нибудь удобное.
— То есть ничего не изменилось.
— Почти.
Его взгляд остановился на мне. Взгляд задержался. Я сразу поняла, что именно изменилось.
— Даже не думайте.
— Я ничего.
— По вам видно.
— Вы опять…
— Да. Читаю мысли.
— Опасная женщина.
— Вот почему Михаил меня и нашёл.
Теперь мы оба рассмеялись.
В половине шестого я обнаружила, что Артём уснул. Не в спальне. В кресле возле окна. Он сидел с распечаткой в руке, потом на несколько минут закрыл глаза и явно планировал открыть их снова. Не открыл. Я смотрела на него секунд десять. Генеральный директор крупной компании. Человек, которого совет готов был обвинить в хищении ста восьмидесяти семи миллионов. Мужчина, которого я дважды поцеловала, один раз по глупости и второй — совершенно сознательно.
Сейчас он спал, неудобно откинув голову, и выглядел гораздо моложе своих сорока одного. Мне захотелось накрыть его чем-нибудь. Я сразу рассердилась на себя. Через минуту всё равно принесла из соседней комнаты тонкий плед и положила на подлокотник, не решившись накрыть. Артём открыл глаза.
— Вы что делаете?
— Ничего.
Он посмотрел на плед.
— Очень убедительно.
— Замёрзнете — ваша проблема.
— Конечно.
— Я просто перенесла его.
— Из другой комнаты.
— Вы слишком наблюдательны для спящего человека.
Он улыбнулся и снова закрыл глаза.
— Вера.
— Что?
— Ложитесь хотя бы на диван.
— Я не собираюсь спать.
— Вы сейчас сказали «ложитесь» человеку, который больше вам не подчиняется.
Он не открывая глаз ответил:
— Тогда прошу.
Я посмотрела на диван у стены. Потом на документы.
— Полчаса.
— Великолепный компромисс.
— Не привыкайте.
— Поздно.
Мне действительно удалось уснуть. Не знаю, сколько прошло времени. Проснулась от вибрации телефона. Комната уже была наполнена серым утренним светом. Несколько мгновений я не понимала, где нахожусь. Потом увидела стену с фамилиями. Артёма. Пустую чашку. И всё вспомнила. Телефон снова завибрировал. На экране было имя Лидии Андреевны. Сообщение. «Вера Сергеевна, срочно перезвоните мне до любых разговоров с кем-либо». Ниже — вложение. Я села.
— Артём.
Он проснулся мгновенно. Вот что значит человек, привыкший жить в режиме постоянных проблем.
— Что случилось?
— Лидия Андреевна.
Я открыла вложение. Фотография загрузилась не сразу. Сначала появился тёмный верх кадра. Стеклянная стена переговорной. Коридор. Временная метка в углу. Вчерашний вечер. Не сегодняшний поцелуй. Первый. Тот самый, после нашей ссоры. На фотографии я стояла перед Артёмом, положив руку ему на плечо. Он держал меня за талию. И никаких вариантов интерпретации происходящего снимок не оставлял. Я первая его поцеловала. Кадр был выбран идеально.
— Что? — спросил Артём.
Я молча протянула телефон. Он посмотрел. Лицо изменилось.
— Откуда это?
— Пока не знаю.
Я приблизила изображение. В левом верхнем углу была дата. В правом — номер камеры. Не фотография с телефона. Кадр из видеонаблюдения. Мы оба увидели это одновременно.
— Олег, — сказал Артём.
— Или кто-то из его людей.
— Перестаньте его защищать.
— Я не защищаю. Я не хочу ошибиться в тот момент, когда кто-то именно этого ждёт.
Пришло второе сообщение. «Изображение разослано членам совета сегодня в 06:12 с анонимного адреса. Есть требование пересмотреть все выводы внутренней проверки Соколовой в связи с нераскрытым конфликтом интересов». Я прочитала вслух. Артём выругался тихо и отошёл к окну. Я продолжила читать. «Отдельно ставится вопрос о том, не использовалось ли расследование для защиты Романова». Вот теперь внутри стало холодно. Не потому, что кто-то узнал о поцелуе.
Мне было тридцать четыре года. Я не собиралась оправдываться перед советом директоров за то, что поцеловала взрослого мужчину. Проблема была в другом. Я подтверждала алиби Артёма. Я настаивала, что доказательства против него слишком идеальны. Я получила доступ к расследованию. Я искала альтернативных подозреваемых. Я спорила с советом. А теперь существовал снимок, на котором я целовала человека, которого всё это время фактически защищала от простой версии событий.
— Они скажут, что вы были правы насчёт меня, — произнесла я.
Артём повернулся.
— В каком смысле?
— Что я перестала быть объективной.
— Вы не перестали.
— Это мы знаем.
— Этого достаточно.
Я перевела взгляд на него.
— Нет. Для расследования недостаточно быть объективной. Нужно ещё иметь возможность это доказать.
Он взял телефон и снова рассмотрел фотографию.
— Это камера из коридора.
— Да.
— Доступ к записи у службы безопасности.
— Да.
— Значит, Олег знает, что мы подобрались близко.
— Возможно.
— Вера.
— Хорошо. Вероятность сильно выросла.
Артём положил телефон на стол.
— Тогда это ошибка с его стороны.
— Почему?
— Потому что он только что подтвердил, что кто-то из безопасности сознательно вмешивается в расследование.
Я покачала головой.
— Нет.
— Что опять?
— Он подтвердил это нам. Совету он показал совсем другую историю.
Я повернула экран к Артёму. На фотографии не было Олега. Не было камер. Не было поддельного пропуска. Не было двадцатилетнего договора. Были только я и Артём. Женщина, которая ведёт внутреннее расследование. И мужчина, которого она должна проверять.
— Для совета это не доказательство против Олега, — сказала я. — Это доказательство против меня.
Телефон снова завибрировал. В этот раз звонила Лидия Андреевна. Я смотрела на экран и уже знала, каким будет первый вопрос. Не про сто восемьдесят семь миллионов. Не про Фомина. Не про Михаила. Про нас. А человек, который отправил фотографию, именно этого и хотел. Несколько часов назад мы наконец перестали притворяться друг перед другом. Теперь кому-то понадобилось сделать так, чтобы из-за этого никто больше не поверил ни одному моему выводу.