Глава 21. В темноте все тайное становится явным

Стас все-таки дал мне возможность вдоволь пошипеть, но потом заладил:

– А как можно было спрогнозировать день рождения внука? Нет, ну серьезно, как? Дети так быстро растут!

Сейчас для скандала было неподходящее время, умом я это понимала, потому все еще не бросилась доставать из-за коробки радионяню, чтобы ею настучать кое-кому по голове. Я рациональный, хладнокровный человек, всегда принимающий взвешенные решения!

– Так, спокойно!

– Я и не паникую, Полин.

– Это я себе сказала. Что мы имеем? У нас телефоны при себе, куча бумаги и половина шоколадного батончика.

– Все необходимое есть, – обрадовался Стас.

– И ни одного кардиолога в пределах доступности!

– Перестань, Полин, – ему явно поворот разговора был поперек горла. – Сколько можно-то? Или тебе приятно заставлять меня чувствовать себя инвалидом?

– Извини, – произнесла я искренне, поскольку доводить его в закрытом пространстве точно не собиралась. – Давай позвоним.

– Кому? Я на пост охраны могу. Но тогда наша диверсия в тайне уже не останется. Нет, мы, конечно, потом отцу можем наплести, что здесь уединились и увлеклись. Он посмеется, конечно, но поверит. Согласна?

Я взвесила все варианты и приняла решение:

– Согласна. Звони.

Однако Стас не спешил, вертя в пальцах смартфон.

– Отец сейчас так на твою мать злится, что мести ради может и заставить нас жениться. Представь только способ лучше ее уесть. И на это согласна?

– На это нет.

Я устало опустилась на пол и вытянула ноги. Стас разместился рядом. Долгие раздумья привели меня к новой идее:

– Я Денису позвоню.

– А ему зачем? Послушать лекцию о вреде пыльных помещений?

– Нет, но он спортсмен, приемчиков много знает. Наверное, сможет добраться до окна в типографию.

– И что он там будет делать? Стучать нам азбукой Морзе лекцию о вреде пыльных помещений?

Меня его юмор сейчас злил как никогда:

– Я просто накидываю идеи! Мозговой штурм! А ты должен присоединиться и тоже накидывать – так все самое гениальное и рождается!

– А-а, понял. Тогда я Весте позвоню.

– А ей зачем?

– Она вне подозрений, шпионом быть не может. Потому запросто введем ее в курс дела, она будет только рада подыграть. Схожу с ней потом на свидание, с меня не убудет.

– Как она подыгрывать-то будет? У нее есть ключ от склада?

– Ну… может вернуться в офис, мол, что-то забыла. Запасные ключи в холле хранятся. Отвлекает охранника, ворует ключ и освобождает нас.

– Сразу отвлекает и ворует? Какая многогранная Веста!

– Что-нибудь придумает. Я же варианты накидываю!

– Стас, понятие «мозговой штурм» происходит от слова «мозг». Не увлекайся.

Снова долго помолчали перед тем, как Стас выдал очередную «умность»:

– Для паники нет повода. Здесь тепло, и ничего с нами за ночь не случится. Даже со мной, если ты прямо сейчас об этом подумала!

– Честно говоря, я подумала не об этом… Каталог-то к завтрашнему дню закончить не успеем.

– Ты точно двинутая, Полин. Лучше бы представила, как мы отсюда утром выходить будем, когда типография битком забьется сотрудниками.

– И об этом тоже, – испугалась я теперь всерьез. – Кажется, у нас нет выхода, кроме как звонить на пост и потом пытаться убедить Бориса Игнатьевича, что между нами только похоть. Мы молоды, красивы, с нами обязательно должно было что-то подобное случиться. Он поймет. Если не поймет, то изобразишь приступ, тебя вообще нельзя долго ругать. А с моей мамой они сейчас не общаются, перед ней мне краснеть не придется.

– Сколько интересных откровений: и оба мы красивы, и обращаться со мной надо так, как ты никогда не обращалась. Но зря надеешься. Отец теперь не упустит ни одной возможности уязвить Нину Александровну. Уж поверь, распутство дочери мимо ушей твоей матери не пролетит.

Я вздохнула и признала:

– Точно. Ну и ладно. Я никогда об этой репутации особенно не беспокоилась, если главное дело можно таким образом прикрыть.

– Ничего со второго курса не изменилось… Ладно, ждем еще.

– Чего ждем?

– Какую-то Марину. Она вроде бы помощь предлагала в уборке – вдруг все-таки после девяти заглянет сюда убедиться, что все в порядке? Мы тогда постучим и взятку ей дадим, чтобы она о нашей бурной страсти никому не рассказывала. В этом случае легко отделаемся одним свидетелем, а меня она определенно знает, потому не заподозрит ничего, кроме страсти избалованного сынка босса и красотки, которая ради карьеры готова на все.

Отличная идея! Лучшая из тех, что прозвучали, только запоздало:

– Так предыдущей и надо было взятку давать!

– О-о, то есть ты всегда соображаешь как раз тогда, когда нужно?

– Я – всегда. И раз уж зашла речь, ты реально можешь помочь в продвижении по карьере?

Стас хмыкнул задумчиво и наконец-то начал говорить толковые вещи:

– А если не заглянет Марина, то утром мы улизнуть сможем. Как раз и попросим кого-нибудь, чтобы выманили людей из типографии. Устроить шум в коридоре намного проще, чем спереть у охраны ключ. Такое дело Веста потянет?

– Вполне. А чего ты так в эту Весту вцепился?

– Потому что она вне подозрений.

– Как и Евгений Михайлович!

Стас пожал плечами, признавая:

– Ну хорошо, ему еще проще будет вытащить всех сотрудников, а потом мы смешаемся с толпой. Сразу бы сказала, что Веста тебя очень раздражает, я бы и не настаивал. Все, ждем Марину. Если Марина окажется ненадежной змеюкой, то ближе к утру звоним Михалычу. Вот он хохотать будет… а потом орать… про страсть только поподробнее пой, чтобы больше хохотал, чем орал. Выдержим всю ночь здесь?

На складе даже не было прохладно, пить-есть у нас нечего, потому потерпим до утра и без туалета. Я лично не видела никаких непреодолимых препятствий, но заявила:

– При одном условии, Стас. И я сейчас совершенно серьезно. Если ты почувствуешь себя плохо, то обязательно мне об этом скажешь. И плевать на то, что нас спалят.

Я плечом почувствовала, как он напрягся. Медленно, протяжно выдохнул, а потом заговорил с каким-то пронзительным нажимом на каждом слове:

– Полина, да, рецидив может быть. И чем чаще мне об этом напоминают, тем он более вероятен.

– Поняла. Молчу.

– Вот и молчи.

К счастью, в рюкзаке Стаса нашлась и подзарядка, потому мы несколько часов могли смотреть смешные ролики в интернете и не поднимать больше спорных тем, постоянно прислушиваясь к возможным шорохам в типографии. Марина оказалась отстойной подругой для бабули празднующего внука и удостовериться в порядке не удосужилась. Расстраиваться на этот счет у нас уже не было сил.

Темноту мы могли рассекать только светом от телефонов, но время от времени поднимались с пола, чтобы размять ноги. Когда я начала зевать, то подошла к полкам с запечатанной бумагой.

– Стас, как думаешь, какая мягче – офсетная или мелованная?

– Смотря для чего тебе.

– Под голову подложить! Время укладываться спать.

– Я так и подумал. Щупай сама. А у меня рюкзак.

Верно, рюкзак. А он в любом случае удобнее любого из альтернативных вариантов. Я подсветила снизу свое лицо, чтобы он смог разглядеть дружественный настрой, и осторожно покралась назад. Но Стас сразу придвинул рюкзак к себе, потому пришлось самым вежливым образом поинтересоваться:

– Поделимся? Рюкзак большой, а головы у нас маленькие. Особенно твоя.

– А у тебя что есть? – оживился он.

– Полбатончика.

– Не надо. Пить еще захочу.

– Потому-то он до сих пор и лежит в сумочке. Давай, давай, Станислав Борисович, я много чего о тебе плохого думаю, но ты не жмот.

– И на том спасибо. – Стас вздохнул и все-таки уместил рюкзак возле стенки.

Здесь не было грязно – бабуля, вероятно, свои задачи неплохо выполняет, а исключение сделала лишь в сегодняшний день. Или мы уже протерли себе спальное местечко попами, пока ждали. Завели будильник на полшестого и улеглись. Сначала отвернулись друг от друга, но через несколько минут Стас развернулся и почти уперся носом мне в затылок. Возражать я не стала – прекрасно понимала, что и без того одного рюкзака на двоих маловато. Снова зевнула и попыталась погрузиться в дрему, однако думала о том, как завтра Евгения Михайловича будем убеждать прийти к нам на помощь. А потом его смех терпеть. А потом еще и отпрашиваться на часок домой, чтобы переодеться и принять душ…

– Полин. – Стасу, видимо, тоже не спалось. – А ты все эти годы часто меня вспоминала?

– Каждый день, – ответила честно. – И самым недобрым словом. А ты?

– Поначалу было вообще не до того.

Он замолчал, а мне стало интересно:

– Ты в Швейцарии долго лечился? Получается, что вообще не учился?

– Почти полгода на реабилитации, – сказал после паузы. – Потому что Олег и папа – параноики. Хотя уже через месяц ходил пешком по два километра, в конце и на пробежки выгоняли. Так что ты здорово преувеличиваешь, когда думаешь, что с меня пылинки нужно сдувать. Меня так прокачивали, как далеко не всех здоровых. Стоп, мы опять об этом говорим?

– Нет, мы говорим про учебу.

– А-а… Да нет, потом немного учился. Но без системы, посещал факультативы, какие заинтересовали. Про графические редакторы ты ошиблась – у меня нет художественного таланта, но владею я ими не хуже тебя.

Я усмехнулась в стену.

– Догадывалась по некоторым признакам. Я про отсутствие таланта, конечно! А почему именно в наш отдел устроился?

Вообще-то, эта тема меня давным-давно беспокоила. Когда-то я объяснила себе его появление у меня под боком закоренелой неприязнью – прикольно же не только домой вернуться, но и со мной возобновить войну. Но это объяснение противоречило всему, что я узнала позже: Стасу вряд ли необходимо было попасть именно в самую стрессовую ситуацию.

И хуже всего, что на такой вопрос он долго не отвечал, как если бы всерьез задумался. То ли сам до сих пор это решение не осмысливал, то ли сопоставлял, что именно мне может сказать… А последнее наталкивало на самые дикие мысли.

– Полина, – я вздрогнула, когда он наконец-то заговорил. – Нет, лежи так, смотри в стену. Сейчас я кое-что попытаюсь объяснить, а ты попытайся понять.

– Хорошо. – Я слушала, но вся непроизвольно сжалась.

– Представь абстрактную ситуацию, Полина. Еще когда-то в институте ты встретила идеального парня – все, финиш, абсолютно твоя история, любые дальнейшие поиски становятся нелепой тратой времени. Настолько подходящего тебе, что все его недостатки компенсируются твоими достоинствами, и наоборот. Но «а», он тебя презирает как раз за полное совпадение всеми выемками. «Бэ», ваши родители в прошлом встречались, и ты – единственная причина, почему они не смогли быть вместе. «Цэ», когда ты решаешься объяснить, тебя отправляют на долгое лечение, после которого не факт, что вернешься. Как бы ты себя ощущала? Напоминаю, ситуация абстрактная.

Этого было так много, что мне пришлось несколько раз повторить в голове его «а», «бэ» и «цэ», после чего вроде бы улеглось, но как-то неправильно, поскольку меня подорвало вверх. Я метнулась в сторону и замерла возле ближайшего стеллажа, поджав колени. Стас тоже сел, а я вскинула руку, хотя в почти полной темноте это вряд ли можно было видеть.

– Подожди! Ты о чем вообще говоришь? Ты же всегда меня ненавидел!

– Что ты заладила – ненависть, ненависть. Я, может, тогда вообще не ненависть чувствовал.

– Тошноту?

– Почти. Симпатию, например.

Я окончательно опешила:

– А зачем ты ее чувствовал?

– Ты совсем того? Тебя чтобы позлить, конечно!

Вот мы снова почти ругаемся. А я рисковала теперь сама заработать проблемы с сердцем, так громко оно застучало. Надо успокоиться и разобраться:

– Стас, ты ведь сейчас не издеваешься в очередной раз?

– Я – да. А ты?

Он из репертуара не выходил, но я с мысли не сбилась:

– У наших родителей не из-за тебя не срослось! Маме Борис Игнатьевич вообще не нравился до такой степени!

– Это тебе так объяснили? Мне объяснили иначе. Но дело даже не в этом – всегда висела бы дилемма: мое счастье возможно потому, что отец остался несчастным. Или если бы отец стал счастливым, я бы остался несчастным. Так проще вообще никому из нас счастливым не быть, тогда и дилемма отпадает сама собой.

Это было слишком.

– Стоп-стоп, Стас! Не уводи в сторону! Ты хочешь сказать, что в институте… на фоне всего, что между нами происходило, я тебе… нравилась?!

– Нет, я не хочу этого сказать. Но спасибо, что сказала ты.

Зарычала от бессилия. Как сложно вести диалог с таким человеком!

– Ты же меня доводил! Чуть ли не ежедневно подкидывал новые поводы для раздражения! И после того, как вернулся!

– А-а, ну да. Тогда еще «дэ» – в той самой абстрактной ситуации представь, что тебе тот идеальный парень все еще дорог по старой памяти и ты не хочешь заставлять его страдать. Мало ли что случится. А если заново что-то разгорится, а тебе снова на операцию или еще куда? У него, может, с Денисом все бы срослось, а тут ты такая, ненадежная, вклиниваешься в его жизнь, вспоминаешь старое и на себе ее замыкаешь. И ты реально ненадежная, хоть и будешь корчить из себя человека, которому на все начхать.

Я резко выдохнула в ладони. С ума сойти! Меня просто придавило, к его словам подплывали десятки других фактов, разговоры с Олегом, а ведь они были всегда двусмысленными… Олег точно знает о прошлых чувствах Стаса! Где все это время были мои мозги? Рекламные проекты изобретали?

Он заговорил снова:

– Да брось, неужели ты даже не догадывалась? Как-то уж слишком сильно удивлена.

– А с чего мне было догадаться? – отозвалась бездумно.

– Ну ты и полено, Полин.

В данном случае он полностью прав. Тупица просто, безнадежная в личных отношениях. Кое-как спросила снова – получилось едва слышно:

– Почему сказал сейчас?

– Потому что здесь нет окна, в которое ты могла бы выпрыгнуть. И разве это что-то меняет?

– Ничего! Но все-таки почему сказал?

– Не знаю. Потому что сейчас это уже не имеет значения. Или потому что ты ведешь себя иногда как идиотка. Настолько, что у тебя нулевые шансы на личную жизнь, в принципе. И заодно решил надавить на жалость, раз тебя даже мое сердце не пробрало. Вдруг бы проканало, и ты начала бы вести себя по-человечески? Мне еще в отделе долго работать, пока других вариантов нет.

– Нет у меня к тебе никакой жалости!

Я злилась, но не от его признания, а от того, в какое странное ощущение он меня усиленно погружал.

– Видимо, не проканало. Так даже лучше. Что ответишь?

Я только теперь вспомнила, что мы целовались. Дважды, если быть точной. Для меня оба раза были проходными эпизодами, а он их как воспринимал? Особенно тогда, на новогодней вечеринке… И говорил, говорил-то сколько, ну я и полено… Неудивительно, что у мамы с Борисом Игнатьевичем не сложилось, если она такая же. Как ей папа в свое время смог объяснить, что у них любовь, а не что-нибудь другое? Некоторым же надо большими буквами и в разных формулировках, чтобы дошло! А потом по второму и третьему кругу, потому что после первого раза мы все равно будем сомневаться.

– Я… Я, Стас, ничего не отвечу. Вообще не могу сообразить, как на такое реагировать. Кажется, мне теперь надо в Швейцарию!

– В общем-то, я только для этого и решил рассказать, в кардиоклиниках веселее отдыхать с компанией. Не парься. Я устроился в твой отдел, поскольку с тобой у меня были связаны хоть какие-то приятные эмоции, а мне они были нужны. Но если хочешь, сделай вид, что ничего не слышала. Я напоминать не стану.

Жаль, что здесь темно. Мне очень захотелось посмотреть на него. Разумеется, я помнила его лицо и фигуру, знала голос и все проявления характера, но необходимо было посмотреть снова, уже с мысленным вопросом, мог бы он мне понравиться? В смысле тогда, несколько лет назад. Ведь именно с этой мыслью я никогда и не смотрела… Но прекрасно понимала, что когда мы выберемся отсюда, то друг на друга даже взглянуть не сможем: он – от вырвавшихся признаний, я – от смущения, что закадычный враг все это время был не совсем врагом, хотя тщательно им прикидывался.

Я ежилась то ли от нервного напряжения, то ли от поползшей по полу ночной прохлады. Стас выделил мне ровно столько времени, сколько сам посчитал нужным для переваривания всей информации, то есть уже через три минуты заявил:

– Если в твоем отношении ничего не изменилось, тогда ползи обратно, Полин. Будем продолжать приятельствовать, рюкзак-то все равно один. Но если тебе стало неловко, то я пойму. Хотя было бы странно начать испытывать неловкость за дела давно минувших дней. Особенно тебе, «леди железной».

Изменилось или нет? Все его предыдущие поступки приобрели подтекст, но не перестали быть дурацкими. Скорее наоборот, они стали выглядеть еще более странными. Если он так вел себя, испытывая симпатию, то каким бы был, если бы искренне меня ненавидел? Вообще бы с лица земли стер? Эта мысль в очередной раз подтверждала, насколько серьезно сбиты у него приоритеты. И Стас не мог всерьез рассчитывать на взаимность – только не после того, как всеми способами пытался меня оттолкнуть. Он и не рассчитывал, судя по его теперешнему спокойствию. Однако предложение сформулировал как-то хитро – дескать, или «смутилась», или «железная леди». Но ближе меня у него все равно никого нет, другие ему глаза на него самого не откроют! Так пусть и он смирится с тем, что меня ничего не смущает, а приятельствовать я буду с тем же рвением, с которым занимаюсь любыми задачами.

Через некоторое время я решилась, вернулась на прежнее место, улеглась головой на рюкзак и заявила:

– Знаешь, Стас, ты все-таки придурок.

– Кто бы сомневался…

– Подожди, договорю. Ты тогда сам придумал все эти невозможности, потому и не рассказывал. Еще бы до отъезда признался, я бы, может, к твоему возвращению дозрела до мысли…

– Некоторым как раз три года нужно, чтобы дозреть.

– Да почему ты постоянно перебиваешь? Я хотела сказать, что гипотетически мы в институте могли сойтись, если бы ты перестал вести себя нелюдем и обратился в человека. Правда, быстро бы разбежались. Потому что слишком разные. Но если ты думаешь, что меня остановило бы твое здоровье, то это чушь собачья. Если бы я тебя любила, то никакие аорты и вероятности меня бы не переубедили! И я бы тебе зубы выбила, если бы ты тогда заподозрил меня в жалости! Это ж насколько нужно меня плохо знать, чтобы предположить во мне столько милосердия?

– Ты только что обнадежила меня трехлетней давности, жаль, что ему уже пофиг. Обнять-то можно?

– Обнимай, все-таки по полу дует. Это я тебе на будущее сообщаю. Никто не будет любить тебя из жалости, Стас. И никого не остановит возможность рецидива, если любят. Мы, может, прямо сегодня здесь до смерти замерзнем – так при чем тут твой порок сердца? Или завтра кого-то автобус собьет.

– Звучит заманчиво. А может, дружеским сексом займемся? Ну, чтобы наверняка не замерзнуть. У тебя все равно личная жизнь такая, что рыдать хочется.

– Нет. Это уже лишнее, – подумав, ответила я. – Ты за мыслью моей следи! Весь этот бред не имеет никакого значения, потому что любить тебя будут за то, кем ты являешься! За тачки твои, за прикид стильный, за особняк за городом. Не веришь? А проверь на Весте – сообщи ей, что у тебя порок, посмотри, изменится ли отношение!

Он смеялся мне в волосы:

– У нее не изменится. Она будет только счастлива, если я на ней женюсь, а после свадьбы сразу коньки отброшу.

– Во-от! Теперь ты понимаешь, что остальное – шелуха? Твое сердце – вообще не повод ни влюбиться, ни уничтожить влюбленность. Сколько есть вещей, которые сыграют в этом намного большую роль!

– Ты когда-нибудь заткнешься?

– Скоро! Очень важно, чтобы ты меня понял, Стас…

– Да все я понимаю, Полин. Но лучше заткнись.

– Рада слышать, что твоя грубость не пострадала. Потому что я тоже не собираюсь выбирать выражения! Ничего не изменилось, понял?

Наверное, понял, раз больше ничего не ответил, и после этого я тоже не увидела необходимости продолжать именно сегодня что-то доказывать. Стас улегся снова сзади и прижал меня к себе, чтобы обоим было теплее. А я все думала и думала, правильно ли объяснила. Лежим вроде бы в обнимку, но это определенно лишний раз подтверждает, что мне его излияния по барабану. А было тепло и поздно, потому и задремать удалось.