— 48 —

Парни смеются, Ванька одевается, а я отвожу взгляд.

— Извини, Димыч, и не завидуй. Ничего личного, — улыбка никуда не делась и снова витает на губах Воробышка. — Я просто сдержал обещание. Все остальное, Борзов, не твоего ума дело. — Он хлопает парня по плечу. — И позиция тоже.

— Ну да, конечно, — не спорит тот. — Я так и понял!

Через полчаса он снова подойдет к нам — мы уже успеем вернуться к своей палатке и костерку, чтобы спросить: не видели ли мы его сестру.

— Парка с Наташкой пропали. Уже больше часа их никто не видел, а телефоны не отвечают. Ребята, надо помочь с поисками, — просит парень, — кажется, девчонки заблудились. О худшем и думать не хочу. Эта часть леса и так далеко от дороги, а еще и речка. Лариска здесь вообще первый раз.

— А домой они сорваться не могли?

— Не думаю, ключи от машины у меня. Наташка приехала на мотоцикле с Костей. Нет, сами бы они не выбрались к дороге.

— Конечно, Дима. Пошли!

Дело серьезное, этот парень Борзов по-настоящему обеспокоен пропажей сестры и ее подруги, и Ванька с друзьями схватываются на ноги. Парни уходят за Борзовым первые, а Воробышек ныряет в палатку за фонариком. Отыскав последний, застегивает на входе молнию и оборачивается ко мне на ходу, чтобы сказать:

— Катя, я скоро вернусь! Никуда не уходи! А лучше спрячься в палатку и дождись меня там! Надеюсь, мы недолго!

Что? Я растерянно смотрю им вслед.

Он догоняет друзей, и они все вместе исчезают в лесу, оставляя опушку непривычно пустынной и тихой. Все произошло так быстро — новость, пропажа, поиски, что я только с уходом Ваньки по-настоящему ощущаю холод общего беспокойства, опустившийся на поляну. Эта смена настроений — переход из состояния покоя в состояние тревоги, не дает не то что спрятаться в палатку, а даже с места сойти!

На опушке остаются одни девушки — человек семь, и с уходом парней вся атмосфера магического вечера блекнет, превращаясь из вечеринки на природе в темную и прохладную ночь, пронизанную ожиданием, комариным писком и тягучей сыростью, которая поднимается от еще непрогретой летом земли.

Парни углубились в лес и уже не понять: откуда слышны их крики, а свет от десятка фонариков включенных гаджетов, пропадает почти сразу же, отрезанный от нас густыми сучьями и пересеченной местностью. Да и не такие они мощные в телефонах — светодиоды, чтобы плотным лучом света долгое время освещать темноту. Надолго заряда точно не хватит, а нормальные фонари только у двоих. Если девчонки и правда ушли дальше, чем следует и потерялись, низина и затянутые густым лиственным подлеском овраги не пропустят свет. А крики, разлетающиеся эхом, могут дезориентировать.

Их нет уже очень долго. Часы телефона показывает, что парни отсутствуют всего сорок минут, но мне кажется, что прошло часа три не меньше.

Господи, да хоть один из них когда-нибудь в своей жизни искал заблудившихся в лесу? Никто не взял ни топорика, ни веревки. Эх, сюда бы пса-следопыта! Вот, кому поиск пропавших по плечу. Точнее, по нюху!

Нужен какой-то звук. Один интенсивный, повторяющийся звук, желательно глубокий и глухой.

Точно!

Я оборачиваюсь к палатке и поправляю очки. Начинаю торопливо осматриваться вокруг, цепляясь за свои мысли. Соображая, чем бы мне воспользоваться, чтобы сработало наверняка.

Выбор невелик и когда я подхожу к девушкам с пустым котелком и топориком в руках, они странно косятся на меня и ничего не отвечают на мои слова:

— Я пойду, посмотрю в ту сторону, — показываю на противоположное направление от той части леса, куда цепью направились парни. — Я недалеко, если что. Мне кажется, Лариса с Наташей скорее всего пошли к воде. Там интереснее, ну вы понимаете, да?

Не понимают. Молчат, ну и ладно! Подумаешь! Я все равно ухожу, помахивая топориком, но у края опушки останавливаюсь и внимательно осматриваю небо, узнавая маяки — хорошо что ночь звездная!

Уже в двадцати шагах от полянки, на которой остались люди, и продолжает гореть костер, жутко и страшно, но я заставляю себя углубиться дальше и выйти к воде. Здесь почти непроглядно-темно, как в склепе, но я все равно решаюсь притушить фонарик до тусклого света. Мой телефон пусть и новой модели, но не семи пядей во лбу, и надолго его не хватит.

Уходить далеко я не намерена. Парни сорвались слишком быстро и, выбирая направление поиска, направились в самую глушь. Как будто именно глушь могла совершить с девчонками что-то подлое и ужасное. Именно от нее ожидая опасность и именно ей бросая вызов — в этом характер настоящих мужчин. Я не успела ничего сказать, да и вряд ли бы меня стали слушать, но если подумать — ни одна здравомыслящая девчонка ни за что бы не пошла в ту часть леса, которая противоположная от дороги и наверняка ведет к Серому волку (если девчонка не Красная Шапочка, конечно). Тем более ночью. Это суть женщины — находиться ближе к очагу тепла. И если уж углубляться в лес, то…

Я вдруг вижу камни, виднеющиеся из воды, почти перекрывшие мелкое, нежно журчащее русло речушки. Верх самого крайнего булыжника покрыт тонким слоем мха. Я наклоняюсь ниже и замечаю, что в одном месте мох сильно примят и сбит до гранита. И скорее всего виной тому подошва ноги. Или ног!

Это странно и совершенно не вяжется с моей теорией? Что девчонкам там делать? На другом берегу? Присесть под кустом в полном уединении вполне можно и здесь.

Я оглядываюсь на наш палаточный лагерь, полностью скрытый деревьями. Там сейчас остались одни девушки. Скорее всего, даже если я и попрошу кого-то из них пойти со мной, вряд ли кто-то рискнет. Вокруг меня стоит сплошная тьма. Я опускаю голову и вздыхаю, высвечивая фонариком каменную кладку в воде: ладно, пора перебраться и выстукивать пропажу!

POV Воробышек

Мы обошли и обыскали приличный периметр леса вокруг нашей стоянки, но девчонок нигде нет. Поиск усложняется ночью и непролазными кустами, корягами и овражками, обувь промокла и почти у всех сели телефоны. Связи тоже нет — мы слишком далеко забрались от вышки. А когда-то так радовались тому, что нашли это пустынное место.

Вернувшись на опушку, парни чертыхаются, уже не выбирая выражений. Все мы надеялись увидеть сестру Борзова с подругой здесь, целыми и невредимыми, но когда понимаем, что это не так — падаем духом. Собираясь в лес с ночевкой, никто из нас и предположить не мог такое развитие событий. То, что придется полтора часа искать пропавших, сорвать голоса, и не найти.

Фонари горят только у нас с Димычем, и мы решаемся сместиться к югу и осмотреть другую сторону опушки — ту, что ближе к дороге. Я сообщаю это Лаврику и прежде, чем снова углубиться в лес, решаю убедиться, что с Умкой все в порядке. Но кожу буквально прошивает испарина, когда я подхожу к палатке и понимаю, что ее нет. Моего Очкастика нет.

— Катя! Катя! — кричу, рванувшись в сторону. — Катя! — фонарь падает из рук и мне не сразу удается поднять его. Черт!

— Эй, Воробышек! — окликает меня одна из девушек. — Если ты зовешь малышку, которая была с тобой, то она тоже ушла на поиски.

— Что?! Как ушла?! Куда?!

— Вон туда! — показывает девчонка. — И если что, мы ей не родители. Кстати, она ушла с топориком, так что вы там осторожнее.

— Катя! — Вот теперь я пугаюсь по-настоящему и чувствую то же, что чувствует Борзов. Влезаю в его шкуру, покрываясь потом, и встречаю холодный озноб, вползший в легкие, новым криком. — Катя! Катя!

Совершенно точно «так» я еще никогда не боялся. Оказывается, переживать за кого-то вдвойне тяжелее, чем за себя. Когда-то об этом говорила Женька, когда вытаскивала нас с братом сопляками из беды, но разве тогда мы это понимали?

— Катя! — я оскальзываюсь на мокрой траве и падаю, но снова вскакиваю на ноги, продираясь сквозь ночь. — Катя!

— Ваня, эй! Мы тут! Все нашлись, слышите! Ваня!

Слышу, еще как слышу! Я выронил фонарь на бегу, но нахожу ее в темноте и подхватываю на руки.

— Слава богу, Вань… Да не меня, дурачок! — возмущается Умка. — Помоги Ларисе, ей нужна помощь. Она подвернула ногу.

— Живы? Все живы? — но я вижу в темноте только ее одну.

— Да, все.

Мой голос хрипит, но я все равно кричу Борзову:

— Димка, девчонки нашлись! Сюда!

Действительно, слава богу!

Когда мы выходим к поляне и к костру, я слышу виноватый голос Ларки, объясняющий брату сквозь всхлипы и поток слез, что произошло.

— Прости, Дима! Мы хотели посмотреть, как цветет папоротник. Здесь речка, а я в кино видела, что он растет у воды. Я видела там цветок, клянусь! Пурпурный, скажи, Наташка!

— Там темно было, как у черта в заднице! Ничего я не видела! — огрызается другая девчонка. — И зачем только пошла за тобой!

— Ты просто обижаешься на меня!

— Конечно! Я чуть не свихнулась от страха! Думала, что ты и вправду там что-то увидела. Неслась, как сумасшедшая!

Я обнимаю Умку, но она все равно дрожит в моих руках — я только сейчас замечаю, что ее спортивный костюм промок насквозь.

— В-в-во-первых, девушки, по старославянским поверьям папоротник цветет лишь раз в году в ночь на Ивана Купала, а это с шестого на седьмое июля, но никак не сейчас. А в-во-вторых, — я слышу в ее голосе упрямую нотку, — папоротники вообще не цветут. Они размножаются спорами, биологию учить надо!

— Ваня, — смотрит Катя на меня, держась за плечи, когда мы отходим к нашей палатке и остаемся вдвоем. — Я потеряла ваш котелок и топорик, надо будет утром поискать — мне пришлось стучать и девочки вышли на звук. А еще очки, когда помогала Ларисе идти. Ты знаешь, Вань, ты бы поговорил с этим Димой. Мне кажется, его сестра что-то принимает — какой-то амфетамин или экстази. Я думаю именно за этим она и отошла подальше к воде. Она странно себя вела и говорила о какой-то таблетке, которую обронила. Но подруга ее точно не в курсе. Они там разругались вд-дрызг.

— Хорошо, поговорю, — обещаю. На самом деле я и слышать не хочу о тех двоих. Главное, что Умка нашлась. — А сейчас к черту их! Катя, почему ты вся промокла?

Она поеживается и обхватывает себя руками.

— Я упала в воду, в какой-то бочажок. Я читала о них, а вот теперь и сама попалась. Телефон намок, но зато теперь я знаю: компания Apple точно не врет, когда заверяет, что их гаджетам вода нипочем, — она пробует улыбнуться. — Вань, почему ты так смотришь? — спрашивает. — Ведь все хорошо же?

Хорошо, да, но могло закончиться совсем иначе. А ведь это я ее сюда привез. И оставил одну тоже я.

Умка, она нашла их. Моя Умка. Я смотрю на нее — непослушную и упрямую, тоненькую и юную, и понимаю, что чувствую гордость за свою девчонку. Девушку. Катя определенно старше и куда разумнее всех нас. Мне хочется обнять ее, но я снова вижу, как она дрожит. И боюсь тепла моих рук не хватит, чтобы ее согреть.

— Пойдем! — я обнимаю ее и тяну за собой.

— Куда?

— В палатку! Тебе нужно переодеться и согреться по-человечески. Мы уезжаем!

— Но у меня нет другой одежды!

— Зато у меня есть. На мне есть! Ну давай же, Катя, — я сам спешу ее раздеть, потому что ее руки ей не послушны. — Твой отец мне не простит, если я верну ему тебя с простудой. Я сам себе не прошу! — она сомневается, и я ее тороплю. — Катя, сейчас не время смущаться, здесь все равно темно. Надевай мою майку и кофту! И штаны! И сними ты уже свой лифчик, все равно я рано или поздно там все увижу!

— А как же ты?

— Ну, меня сегодня в трусах не видел только ленивый. Не думаю, что смогу кого-то сильно удивить. Нам бы только до машины дойти, а там включим тепло.

— Но…

Я сгребаю ее вещи и выхожу из палатки.

— Тарзан же как-то бегал по лесу в набедренной повязке, а я чем хуже? Пойдем, Умка!