глава двадцать первая
Глава 21. Хирургия власти: Отречение от прошлого
Стальной левиафан «Литерного А» тяжело дышал паром на путях станции Бологое. Рассвет еще не наступил, но небо на востоке уже приобрело холодный, бритвенно-серый оттенок. Георгий стоял на перроне, наблюдая, как второй состав — более легкий и комфортабельный — готовится к отправке на юг.
В окне вагона-салона он видел бледное лицо Виктории. Она прижимала ладонь к стеклу, и Георгий ответил ей тем же жестом. Рядом с ней, прямая как струна, сидела Мария Федоровна. Решение было принято мгновенно: в Крыму, под охраной верного Черноморского флота и за стенами Ливадийского дворца, им будет безопаснее.
— Вези их бережно, Густав, — негромко сказал Георгий механику Шинку, который теперь лично отвечал за «крымский экспресс». — Если заметите хоть малейшую тень на путях — открывайте огонь без предупреждения. В этом поезде — сердце России.
— Verlassen Sie sich auf mich, Majestät, — Шинк коснулся козырька. — Мы доставим их к морю раньше, чем завянут ландыши в вазе императрицы.
Поезд плавно тронулся. Георгий смотрел вслед уходящим огням, пока они не растворились в утреннем тумане. Теперь он остался один. Впереди был Петербург — город, который этой ночью пытался его предать.
Через четыре часа бронепоезд Георгия, ощетинившись стволами пулеметов, вкатился под своды Николаевского вокзала. Столица еще не знала о случившемся, но по тревожным взглядам жандармов и усиленным патрулям гвардии на Невском было ясно: Зубатов уже начал «зачистку» .
Георгий поехал не в Аничков, а прямо в Петропавловскую крепость. Там, в камере каземата, его ждал генерал Крымов.
Генерал сидел за простым деревянным столом. На нем не было мундира — только нижняя сорочка, но даже в таком виде он сохранял осанку гвардейца. Георгий вошел один, жестом приказав конвою остаться за дверью.
— Вы разочаровали меня, Александр Петрович, — Георгий присел напротив. — Ваш план был технически несовершенен. Вы ставили на внезапность, но не учли скорость передачи сигнала по радио. В двадцатом веке заговоры проигрывают электричеству.
Крымов поднял глаза. В них не было страха, только усталость и бесконечное, глухое упрямство.
— Это была моя личная инициатива, государь, — голос генерала был хриплым. — Я видел, как вы губите армию своими машинами. Я решил, что престолу нужен человек, который вернет нам честь. Михаил Александрович ничего не знал. Великие князья — тоже. Я действовал один с горсткой верных офицеров.
Георгий усмехнулся. Эта ложь была благородной, старой, как сама монархия. Крымов брал всё на себя, прикрывая «семейный совет» Романовых. Он понимал, что если назовет имена дядей Царя,это ему не поможет.
— Вы лжете, генерал. Но ваша ложь мне полезна, — Георгий поднялся. — Вы будете сидеть здесь до тех пор, пока я не закончу перестройку здания, которое вы так неумело пытались подорвать. Я не сделаю из вас мученика. Я сделаю из вас пример того, как бессильна старая сталь против нового разума.
В полдень того же дня в здании Главного штаба на Дворцовой площади воцарилась тишина, предвещающая бурю. Военный министр и начальник Генерального штаба ожидали аудиенции, уверенные, что ночной инцидент в Бологом — лишь досадное недоразумение, которое удастся замять.
Георгий вошел в зал заседаний стремительно. За ним следовали только Зубатов и двое адъютантов с охапками папок.
— Господа, я не буду тратить время на протокол, — Георгий бросил на стол пачку указов, скрепленных тяжелыми печатями. — Этой ночью вы проспали мятеж. Или, что вероятнее, ждали его исхода с замиранием сердца. И то, и другое делает вас профессионально непригодными.
Министр попытался что-то возразить, но Георгий оборвал его жестом.
— Указ номер один: Военный министр и начальник Генштаба отправляются в отставку без права занятия государственных должностей. Указ номер два... — Георгий сделал паузу, обводя взглядом присутствующих генералов. — С этого часа все Великие князья снимаются со всех командных должностей в армии и флоте. Владимир Александрович,Николай Николаевич, Сергей Михайлович... Список длинный. Считайте это «санитарной очисткой» командного состава.
В зале раздался сдавленный ропот. Это был удар в самое сердце династии. Отстранение Великих князей означало конец их влияния на бюджеты, заказы и назначения.
— Это неслыханно, Георгий Александрович! — выкрикнул один из старых князей. — Вы восстанавливаете против себя всю Семью!
— Семья должна заниматься семьей, а армия — обороной, — холодно парировал Георгий. — Я оставляю на постах только двоих. Павла Александровича — как человека, доказавшего, что любовь для него важнее интриг. И Александра Михайловича. Его знания во флоте и авиации — это капитал, который я не имею права терять.Все свободны!
Георгий подошел к окну, выходящему на Александровскую колонну.
"Мне не нужны князья адмиралы, которые тратят золото на банкеты в Ницце. Мне не нужны генералы, которые верят, что штык умнее пулемета. С завтрашнего дня я провожу реформу в армии и на флоте.Старикам пора на покой.Дайте дорогу молодым! Мы будем строить структуру, где чин зависит от знаний, а не от близости к престолу."
Георгий стоял у окна кабинета в Зимнем,смотрел на дворцовую площадь.На пулеметные тачанки атаманского полка и караульные команды Семеновского полка.
Он обернулся к вошедшим Павлу и Сандро. Они выглядели ошеломленными, но в глазах Сандро уже загорался азарт исследователя.
— Павел, ты берешь под контроль Гвардию. Очисти её от салонных бездельников. Сандро, ты получаешь карт-бланш на реформу флота и создание Воздушного флота. Зубатов обеспечит вам «чистоту рядов».
— Ты понимаешь, что теперь князья тебя возненавидят? — тихо спросил Сандро, подходя к Георгию. — Ты отобрал у них самое дорогое — власть и деньги.
— Пусть ненавидят, — Георгий коснулся стального корпуса своих часов. — Зато теперь они будут меня бояться.У меня еще остался рычаг для них-денежное содержание. А страх — это отличная смазка для ржавых шестерен государственной машины. У нас нет времени на уговоры, Сандро. 1901 год на исходе.
Вечером Георгий вернулся в пустой Аничков дворец. В большой гостиной всё еще пахло ландышами — подарком для Виктории. Он сел за стол и открыл чистый лист дневника.
«Механизм очищен от накипи. Бологое стало точкой невозврата. Теперь Россия — это я и мои инженеры. Остальное — шум в системе».
За окном Петербург погружался в сумерки. На другом конце страны, в Крыму, Виктория выходила на террасу, глядя на темное море, не зная, что в эту ночь её муж окончательно перестал быть просто монархом. Он стал Мастером, который решился перекроить саму плоть Империи.