глава тридцать вторая

Глава 32. Темная сторона луны

Крымская ночь, еще вчера казавшаяся благословением, внезапно превратилась в удушливый, черный кошмар. В покоях Большого дворца пахло не лавандой, а уксусом, эфиром и тем страшным, сухим жаром, который исходит от человека, сгорающего изнутри.

Виктория металась в бреду. Её лоб, еще три дня назад хранивший нежный персиковый загар, теперь был влажным и горячим, как раскаленная сталь. Послеродовая горячка — сепсис, беспощадный убийца девятнадцатого века — пробралась в Ливадийский оазис, наплевав на императорские караулы и современные фильтры для воды.

У постели столпились лучшие светила медицины. Старый лейб-акушер, чьи руки еще утром бережно держали новорожденного Виктора, теперь стоял, безнадежно опустив плечи. Когда Георгий вошел в комнату, врачи синхронно отвели глаза. В их безмолвии читался приговор, который они не решались произнести вслух.

— Говорите, — хрипло потребовал Георгий. — Каковы показатели? Какова температура?

— Тридцать девять и восемь, Ваше Величество, — тихо ответил один из медиков, пряча дрожащие руки за спину. — Пульс нитевидный. Организм истощен родами. Мы сделали всё... холодные обертывания, камфору... Остается только надеяться на крепость её природы.

Мария Федоровна, сидевшая у окна не снимая своего траурного платка, тихо плакала. Она подняла на сына полные слез глаза и коснулась его ледяной руки.

— Помолись, милый, — прошептала она, и в её голосе была вся вековая покорность русской женщины перед лицом неминуемой утраты. — Только Бог теперь может вернуть её нам. Помолись...

Георгий медленно убрал руку. Его лицо, осунувшееся и бледное, превратилось в маску из застывшего гипса.

— Я не буду молиться , матушка, — глухо, но отчетливо произнес он. — Когда машина ломается, её чинят, а не умоляют о пощаде. Я не отдам её прошлому.

Он резко повернулся к адъютанту, застывшему у двери.

— В Севастополь. На испытательную станцию Черноморского флота. Там в сейфе лаборатории Мечникова хранится ящик с маркировкой «П-1». Это очищенный экстракт пенициллиновой плесени — то, что мы испытывали на культуре бактерий. Привезите его. Срочно. На самом быстром миноносце, на максимальном ходу. Если через два часа ампулы не будут здесь — я лично расстреляю всю портовую администрацию.

Адъютант исчез, словно растворившись в воздухе.

Врачи вышли, оставив Императора наедине с женой. Мария Федоровна, качая головй, удалилась в храм — её мир держался на вере, мир Георгия — на формулах и действии.

Георгий опустился на стул у изголовья кровати. Он взял горячую, сухую ладонь Виктории в свои ладони. Её пальцы слабо вздрогнули. В полумраке спальни, под мерный стук настенных часов, её дыхание казалось слишком частым, поверхностным.

Вдруг Виктория зашевелилась. Её губы, покрытые сухими корочками, зашевелились. Она начала что-то быстро, бессвязно шептать на английском, срываясь на немецкий.

— No, please... not the water... — бормотала она, качая головой из стороны в сторону. — Niki...

Георгий замер. Он подался вперед, почти касаясь ухом её губ. Стальная пружина внутри него натянулась до предела.

— Тория? Я здесь. Я рядом, — тихо позвал он.

Но она не слышала его. Она была где-то в ином мире...

— Ротшильд сказал... — её голос вдруг стал отчетливым, жутким в своей монотонности. — Ротшильд ... в Ялте....сказал, что мне выбирать... Двух императоров в империи быть не может... Один должен уйти, чтобы пришел Мастер... Тот, кто спасет всё...

Георгий почувствовал, как кровь застывает в его жилах. Весь его мир, вся его выверенная, просчитанная до версты реальность в одно мгновение дала глубокую, смертельную трещину.

— Niki был слишком слаб... — шептала Виктория, и крупные слезы покатились по её пылающим щекам. — Он бы погубил Россию... Я знала... . Я выбрала тебя, Жорж... Я выбрала тебя... Прости меня... Прости...

Она затихла, издав глубокий, прерывистый вздох.

Георгий сидел неподвижно, не в силах разжать свои пальцы, сжимавшие её руку. Информация, полученная только что, не укладывалась ни в один алгоритм. Женщина, которую он любил больше жизни, ради которой он строил этот новый мир, оказаласькосвенной убийцей его брата. И сделала она это ради него. Ради того, чтобы он, Георгий, стал Императором.

«Двух императоров быть не может...» — эти слова набатом стучали в его висках. Великий заговор финансовой элиты, о котором предупреждал Зубатов, оказался гораздо ближе, чем он мог себе представить. Он проник в его собственную постель.

"Ники убили,а вину навесили на слабую женщину.Это я виноват... В прошлом году я опустил руки и дал слабину....Ротшильд намекал,а я сделал вид что ничего не понял.Тория поняла..."

Тишину разорвал грохот распахнувшейся двери. В спальню тяжело дыша, ворвался адъютант. В руках он сжимал небольшой деревянный ящичок, обитый сукном. За его спиной толпились перепуганные врачи.

— Доставили, Ваше Величество! Миноносец «Свирепый» шел на тридцати двух узлах, котлы едва не лопнули!

Георгий медленно встал. В его глазах не было жизни — только холодная, мертвая решимость инженера, который должен завершить процесс, даже если чертеж оказался пропитан кровью.

Он открыл ящик. Внутри, в бархатных гнездах, лежали стеклянные ампулы с прозрачной жидкостью. Экспериментальный пенициллин. Препарат, который еще никто и никогда не вводил человеку.

— Государь! — старый лейб-медик преградил ему дорогу, его лицо было бледным от ужаса. — Это безумие! Это неизученное вещество! Вы убьете её! Это яд! Мы не можем позволить...

— Прочь, — Георгий даже не повысил голоса, но в этом тихом слове было столько первобытной, беспощадной силы, что врач невольно отступил.

Император сам взял стеклянный шприц с длинной иглой, набрал жидкость из ампулы. Его руки, вопреки внутреннему хаосу, были абсолютно спокойны. Это была механика. Точный расчет дозы.

Он подошел к постели, обнажил тонкое, покрытое липким потом плечо Виктории.

— Ты выживешь, Тория, — тихо произнес он, глядя на её бледное лицо. — Выживешь, чтобы ответить мне на все вопросы. Но сначала — ты будешь жить.

Игла мягко вошла под кожу. Георгий плавно опустил поршень, вводя мутную жидкость в её кровь.

Виктория резко вздохнула, её тело на мгновение напряглось, а затем обмякло. Глаза закрылись, дыхание стало более редким, глубоким. Она погрузилась в тяжелый, неестественный сон — или в смерть.

Георгий отбросил шприц, который с сухим звоном разбился о паркет. Он не стал проверять её пульс. Он сделал всё, что мог. Теперь говорила химия.

Он вышел из спальни, не глядя на врачей. Ночной воздух Ливадии ударил в лицо прохладой и запахом хвои, но Георгий не чувствовал облегчения.

Он шел по Солнечной тропе, туда, где скалы круто обрывались в черную, безмолвную бездну Черного моря. Норфолк и Снег бесшумными белыми тенями следовали за ним, словно понимая, что их хозяину сейчас не нужны их игры.

Над морем висела огромная, холодная луна. Георгий остановился у самого края обрыва. Ветер трепал полы его мундира.

Вся его жизнь, все его великие реформы — железные дороги, пулеметы, асфальтовые тракты и броневики — вдруг показались ему гигантской декорацией, выстроенной на костях его собственного брата. Он думал, что управляет историей, а оказался лишь фигурой, которую заботливая и безжалостная рука передвинула на главную клетку шахматной доски.

— Я выбрала тебя... — прошептал он в пустоту, и море ответило ему глухим, мерным рокотом прибоя.

Он стоял на границе двух миров, и в эту ночь Император-Инженер впервые понял, что в его идеальных чертежах будущего есть переменные, которые невозможно подчинить законам математики. И цена этих переменных всегда измеряется человеческой душой.