Глава 1

Прошло три дня после того, как я триумфально размазал Голиафа по Императорской Арене, а род Мезинцевых отправился на свалку истории. Адреналин давно улегся, раны подзатянулись, но одно дело всё ещё висело на мне свинцовым грузом. Неоконченное дело, которое зудело комаром в подсознании.

Рубиновая «Лада Стрела» мягко, почти бесшумно шуршала шинами по идеально ровному асфальту элитного поселка в Долгопрудном. На пассажирском сиденье, прямая как натянутая струна, сидела Мизуки. На её коленях покоилась небольшая золотистая урна.

Внутри лежал прах того, кто еще недавно обещал стереть меня в порошок, а в итоге своей смертью купил жизнь девчонке, сидевшей сейчас рядом со мной. Серёжа Косматов.

Признаться, везти прах своего недавнего врага его же родителям — занятие откровенно паршивое. Мой внутренний ведарь ворчал, что мертвецам всё равно, где лежать, но я-то пока был живым. И считал себя человеком. А у людей так не принято. Родители должны знать, где находится их сын. Конечно, родители не должны хоронить детей, но раз уж так получилось…

Особняк Косматовых вынырнул из-за поворота как неприступная средневековая цитадель. И эту средневековость какой-то дизайнер-извращенец решил облицевать современным клинкерным кирпичом и тонированным стеклом. Высоченный трехметровый забор, камеры на каждом углу, кованые ворота с родовым гербом. Внушает уважение.

Я плавно притормозил у шлагбаума. Похоже, что нас уже ждали. А, впрочем, чему тут удивляться? На въезде в посёлок я назвал человека, к которому приехал. Главу рода Косматовых тут знали отлично, ведь остальные жильцы посёлка были его слугами.

Из будки КПП вывалились трое хмурых амбалов в тактической броне. Навстречу машине вразвалочку двинулся их командир — здоровенный лоб с перебитым носом и коротким автоматом, небрежно болтающимся на ремне. Лицо у него было такое, словно он только что сожрал лимон вместе со шкуркой.

Я опустил стекло. В салон ворвался свежий осенний ветер.

— Территория закрыта. Барин никого не принимает, — глухо, как из бочки, пробасил командир, даже не утруждая себя формальным приветствием. — Разворачивайте свою машину и езжайте туда, откуда приехали.

— Добрый день, — я вежливо, но холодно улыбнулся. — Мы прибыли поговорить по поводу его сына, Сергея. Мы без оружия и настроены мирно.

Командир охраны нахмурился, его взгляд метнулся к Мизуки, а затем зацепился за небольшой сосуд на её коленях. Рука безопасника легла на рукоять автомата.

— Что за урна? Что в ней? — подозрительно рыкнул он, делая полшага вперед.

— То, что касается исключительно нас и господина Косматова, — отрезал я, стирая с лица остатки улыбки. — И докладывать об этом первому встречному охраннику я не намерен.

— Слышь, мажор, — командир наклонился к окну, обдав меня запахом мятной жвачки. — Я сказал — барин не принимает. Ехали бы вы подобру-поздорову с такими разговорами, пока мы вам колеса не прострелили и мордами в асфальт не положили.

Вот ведь, ядрёна медь. Опять этот синдром вахтера.

Я не стал тратить время на препирательства. За долю секунды я выпустил наружу ярь — густую, давящую ауру смертельной угрозы. Воздух вокруг машины мгновенно потяжелел, словно перед грозой. Температура упала на пару градусов.

Командир осекся. Его зрачки расширились, а дыхание сбилось. Он нутром, на голых звериных инстинктах почувствовал, что перед ним сидит не просто наглый студент на папиной тачке.

— Советую сбавить тон, уважаемый, — произнес я тихо, но так, чтобы каждое слово вворачивалось ему в мозг. — Иначе мы можем разозлиться. И можем ответить на твое хамство совсем не так, как ожидаешь. Передай Валерию Михайловичу, что младший сын боярина Ярославского ждёт его приглашения. И побыстрее!

Командир зарычал, преодолевая оцепенение, и вскинул ствол автомата. Его бойцы на заднем плане тоже дернулись. Ситуация стремительно катилась в пропасть кровавого абсурда.

Но тут к командиру подскочил один из его подчиненных — молодой глазастый парень. Он дернул начальника за локоть и зашептал так громко, что я всё прекрасно услышал:

— Командир! Стой! Тормози, бляха-муха! Это же он! Это тот самый парень, что на Суде чести Голиафа раскатал! Ярославский!

Командир замер. Его взгляд снова метнулся ко мне, затем к рубиновой «Ладе». В глазах мелькнуло узнавание. Голиафа в их профессиональных кругах знали все. И знали, что с ним стало.

Автомат плавно, словно нехотя, опустился дулом вниз. Командир сглотнул, прокашлялся и, стараясь сохранить хоть остатки достоинства, хмуро спросил:

— Как прикажете вас представить?

— С этого и надо было начинать, — я откинулся на спинку сиденья. — Елисей Ярославский и Мизуки Сато. Мы учимся в одной Академии с сыном вашего хозяина, Сергеем.

Командир кивнул, отошел на пару шагов в сторону и что-то быстро заговорил в рацию на плече. Я наблюдал за ним в зеркало заднего вида. Судя по всему, ответ с того конца провода был не просто плохим, а разгромным. Лицо безопасника побледнело, он вытянулся в струнку и едва ли не козырнул шипящей рации.

— Открыть ворота! Живо! — гаркнул он своим бойцам.

Кованые створки с легким гудением поползли в стороны. «Лада» мягко вкатилась на территорию особняка.

Надо отдать должное ландшафтным дизайнерам Косматовых — работа была проделана на пять с плюсом. Вокруг расстилался невероятной красоты парк. Идеально подстриженные газоны перемежались с рощицами тонкостанных берёзок в золотом убранстве и высоченных, стройных лиственниц, чьи желтеющие иглы падали на дорожки. Справа блестел стилизованный под дикую природу прудик с несколькими валунами.

Всё дышало умиротворением и богатством. И от этого контраста между красотой природы и тем мрачным грузом, который мы везли в салоне, становилось только тоскливее.

Охранники, рассредоточенные по периметру, провожали нашу машину настороженными взглядами. Мы плавно подкатили к парадной мраморной лестнице. Я взял урну из рук Мизуки. Всё-таки это мужчина должен нести тяжести.

У дверей нас уже встречал невысокий седой мужчина в бордовой ливрее. Дворецкий.

— Господин Ярославский. Госпожа Сато. Прошу следовать за мной, — он поклонился, не выражая ни единой эмоции, и распахнул тяжелые двери.

Мы шли по анфиладе богато украшенных коридоров. Приглушенный свет, ковры, картины в массивных рамах. В воздухе пахло освежителем воздуха вроде морской свежести.

Дворецкий остановился перед двустворчатыми дверями красного дерева, коротко постучал и, после разрешающего возгласа, открыл их перед нами.

Кабинет главы рода Косматовых был просторным. В кресле за массивным столом сидел сам глава рода — Валерий Михайлович Косматов. Мужчина лет сорока пяти-пятидесяти. Но сейчас он выглядел на все шестьдесят. Лицо осунулось, приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие, черные тени. Он смотрел на нас потухшим, усталым взглядом человека, который за последние дни не спал ни минуты.

Рядом с ним, на кресле, сидела его жена, Марина. Женщина с аристократическими чертами лица, бледная как мел, она нервно теребила в руках кружевной платок. Чуть поодаль, у окна, застыла хрупкая девушка лет пятнадцати — Лидочка, младшая сестра Сергея. Её глаза были красными от слез.

Атмосфера в комнате была такой напряжённой и плотной, что её можно было резать моим боевым ножом.

Я сделал шаг вперед, остановился возле стола и отвесил глубокий, уважительный поклон. Мизуки повторила мое движение с безупречной грацией. Урну я так и не выпустил из рук, держа её перед собой.

— Чем обязан такому… неожиданному посещению, Елисей Святославович? — голос Косматова-старшего прозвучал глухо, с легкой хрипотцой.

— Здравствуйте, Валерий Михайлович, — я выпрямился, глядя ему прямо в глаза. — Простите за беспокойство. Понимаю вашу занятость поисками сына. Однако, именно за этим мы и здесь. Мы хотели бы рассказать вам правду о вашем сыне.

Косматов медленно, словно у него болела шея, наклонил голову вбок. Его взгляд опустился на урну в моих руках.

— Он… там? — едва слышно спросил он.

Я поджал губы, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел, и молча кивнул.

В ту же секунду тишину кабинета разорвал пронзительный, надрывный женский крик. Марина Васильевна, мать Сергея, закрыла лицо руками и зарыдала в голос, раскачиваясь из стороны в сторону. Этот звук ударил по нервам сильнее любого клинка. Лидочка сдавленно всхлипнула и бросилась к матери, обняла за плечи и уткнулась лицом в её волосы.

Я стоял, стиснув зубы. Мой внутренний циник-ведарь молчал. Человеческое горе — это та штука, к которой невозможно привыкнуть, сколько бы жизней ты ни прожил.

Валерий Михайлович резко побелел. Его челюсти сжались так, что на щеках заиграли желваки. Он медленно поднялся из-за стола.

— Сергей пал от вашей руки, Ярославский? — голос Косматова зазвенел ледяной, убийственной сталью. Его глаза сузились. — Если так… то сколько же в вас должно быть дьявольской наглости и бесстыдства, чтобы явиться сюда самому и предстать перед глазами родителей убитого вами мальчика⁈

— Валерий Михайлович, — я не отвел взгляда, мой тон оставался абсолютно спокойным. — Не стану скрывать: у нас с Сергеем были неприятные точки соприкосновения. Мы враждовали. Но убивать его я его не убивал.

Вперед неслышно выступила Мизуки. Она остановилась в полушаге от меня и склонилась в глубоком поклоне.

— Это я убила Сергея-сана, — её голос, звонкий и чистый, разнесся по кабинету.

Косматов замер. Его рука судорожно сжала край столешницы, едва не отломив кусок дерева. По руке пробежалась молния. Того и гляди бросит нам в лицо и начнёт расстреливать снарядами. Я невольно сглотнул.

— У вас есть ровно одна минута на рассказ о смерти моего сына, — процедил он сквозь зубы, прожигая японку взглядом. — А потом я позову охрану, и вас обоих расстреляют прямо на этом ковре.

— Мне хватит и минуты, Косматов-сама, — Мизуки выпрямилась.

И она рассказала. Быстро, рублеными фразами, не упуская ни одной детали. Как она проследила за Сергеем до складов в Балашихе. Как они оказались в ловушке среди десятков оживших мертвецов. Как они приняли этот безнадежный бой спиной к спине. Как появился огромный, непобедимый Курганный Мертвяк.

Мать Сергея перестала рыдать и смотрела на японку широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

— Сергей-сан понял, цто мы оба не выберемся, — продолжала Мизуки, и её голос на мгновение дрогнул. — Он приказал мне безать. Он позертвовал собой, выпустив зивицу, чтобы ослепить тварь и дать мне санс спастись. Когда Елисей-сан и его люди зацисали подвал, мы насли васего сына. Он узе был поглосен… он стал частью чудовиса. Его плотью. Но его воля… его дух оказался сильнее темной магии. Он смог на несколько секунд перехватить контроль над монстром, не дав ему убить нас.

Мизуки сделала глубокий вдох.

— Сергей-сан сам попросил меня нанести удар. Он просил убить его, чтобы не оставаться в плену Опасных земель. Чтобы не быть монстром.

Она снова поклонилась, низко, почти до самого пола.

— Я редко когда встрецала в своей зизни столь благородного и сильного духом целовека, Косматов-сама. Для меня было велицайсей честью удовлетворить его последнюю просьбу и освободить его дусу. И если вы требуете возмездия… — японка подняла голову, глядя прямо в глаза отцу, — я готова прямо сейчас пойти на смерть ради цести Сергея-сана.

В кабинете повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лидочки. Рыдания Марины Васильевны прекратились. Её плечи ещё сотрясались, но уже не было надрывного крика. Мне показалось, что она внутренне уже смирилась со смертью сына, если можно с таким смириться, конечно.

Валерий Михайлович Косматов тяжело, со свистом выдохнул. Он закрыл глаза и с силой потер лицо обеими руками, словно пытаясь стереть маску десятилетнего старения.

Затем он повернулся к жене.

— Марина… — его голос дрожал, но в нем появились совершенно новые, твердые нотки. — Перестань плакать о сыне. Вытри слезы. Наш мальчик… принял достойную смерть. Смерть истинного воина.

Он подошел к дочери и ласково погладил её по волосам.

— Лидочка, запомни этот день. Ты можешь и должна гордиться своим братом.

— Скажите, а он… Серёжа не мучился? — спросила сквозь слёзы Марина Васильевна.

— Нет, всё произошло быстро, — покачал я головой.

— Но почему никто не сказал, что рядом со столицей появились твари Опасных земель? — спросила Лидочка. — Ведь это ужасно!

— Мой отец дал слово боярину Мезинцеву, что об этом никто не узнает. И я держал бы отцовское слово до конца, но…

— Но я такого слова не давала и поэтому мы ресили рассказать всё вам, — подхватила Мизуки. — Таким образом слово Ярославских не было нарусено. Ведь Елисей ничего вам не сообсил, всё основное рассказала я.

Косматов развернулся к нам. Враждебность ушла из его взгляда. Осталась лишь бесконечная, светлая грусть. Понятно, что отцу никогда не хотелось бы пережить своего сына. Ему больше хотелось бы понянчиться с внуками, побаловать их и покатать на коленях, а не вот это вот всё…

— Я благодарю вас, — тихо произнес он, делая шаг ко мне. — Благодарю за то, что вы нашли в себе смелость и благородство прийти сюда сами. Принести его прах домой. Я… я не знаю всего, что было между вами и Сергеем в Академии. Но если между вами осталась кровь, если были долги, и вы хотите получить возмещение за то, что он, возможно, натворил…

— Мне ничего не нужно, Валерий Михайлович, — мягко перебил я его. — Я пришел исключительно из чувства уважения к умершему. Сергей совершил благородный, героический поступок. Этим он с лихвой искупил абсолютно все неприятности, которые успел мне доставить. У меня к нему больше нет и не может быть никаких вопросов.

Я протянул урну. Косматов бережно, дрожащими руками принял темный камень, прижав его к груди, как величайшую драгоценность.

— И знайте, — добавил я, глядя ему в глаза. — Если я смогу хоть чем-нибудь помочь, род Косматовых всегда может на меня рассчитывать. Слово Ярославского.

Валерий Михайлович молча смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем он протянул мне свою свободную руку. Рукопожатие было крепким, мужским, без малейшей тени фальши.

— Вы оказались достойным человеком, Елисей Святославович. Куда более достойным, чем болтают злые языки, — произнес глава рода Косматовых, и в его глазах блеснули слезы. — Идите с миром. У рода Косматовых нет и больше никогда не будет никаких проблем с родом Ярославских.

Мы снова поклонились и направились к выходу. Дворецкий услужливо поклонился и проводил нас обратно с тем же достоинством, что и раньше.

Мы вышли на крыльцо особняка Косматовых, и я наконец-то позволил себе шумно выдохнуть. Осенний воздух, сдобренный запахом прелой листвы, показался мне чище горного хрусталя. Визит к родителям Сергея выпил из меня больше сил, чем махание ножом под челюстью Голиафа.

Всё-таки играть роль благородного вестника смерти — сомнительное удовольствие. Мой внутренний старик ворчал, что в прошлой жизни мы просто втыкали голову вожака на кол у ворот деревни, и на этом протокольная часть заканчивалась. Но здесь, в мире больших денег и магических титулов, даже почитание врагов ещё та шахматная партия.

— Елисей-сан, — негромко позвала Мизуки, когда мы подошли к рубиновой «Ладе». — Ты в порядке? У тебя… зивица фонит. Прямо искрит.

Я глянул на свои руки. И верно — по пальцам пробегали едва заметные золотистые искорки. Последствия нервного напряжения.

— Эмоциональный перегруз, Мизуки-тян. Ничего страшного, — я открыл ей дверцу. — Прыгай и поехали. Пора сваливать из этого заповедника скорби, пока Валерий Михайлович не передумал и не решил всё-таки нас расстрелять «на память».

Мы вырулили за ворота. Командир охраны, тот самый бугай с перебитым носом, на этот раз вытянулся в струнку и отдал честь, когда «Лада» проезжала мимо. Приятно, ядрёна медь. Уважение, купленное силой, всегда самое прочное.