Глава 11

Утро началось с того, что меня соскребла с кровати неугомонная Матрёшка.

— Боярич, боярич! Пирожки стынут! Да боярич же! Ну чего развалился? В Академию проспишь!

После посылания на фиг, а также угроз натянуть ей глаз на одно место, она всё-таки смогла заставить меня подняться и пойти умываться. Потом кое-как позавтракал и залез в машину.

Тело гудело так, словно по мне всю ночь ездил асфальтоукладчик, причем за рулем сидел пьяный садист. Мышцы налились свинцом, в затылке пульсировала тупая, тягучая боль. Я зевал всю дорогу, чуть ли не вывихивая челюсть, так как ночью долго не мог уснуть.

Ух, как бы молод я ни был, но не спать всю ночь и при этом заниматься сексом с двумя служанками… Это хоть и редкое удовольствие, но за него приходится расплачиваться. В эту ночь на меня как будто напало неистовство! Я был неутомим. На мне явно сказалась близость смерти, от которой у тела появилась одна только цель — оставить как можно больше потомства.

Да и к слову сказать — спать-то не особо хотелось.

Стоило только закрыть глаза, как перед мысленным взором начинали плясать багровые вспышки взрывов, а в ушах снова и снова звенели истошные крики заживо горящих наемников на уральском заводе. Голова норовила сама взорваться от количества мыслей, вот и пришлось спасаться таким образом…

Опасные земли, интриги, предательства, взрывчатка под днищем…

Мой внутренний ведарь, привыкший к честной резне с оборотнями, откровенно охреневал от столичных боярских многоходовочек.

Ехали мы в тяжелом, неповоротливом бронированном «Тигре» из гаража службы безопасности.

Гордей, сидевший на переднем сиденье в полном обвесе, то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида. В его суровом лице читалось такое сочувствие, что мне аж тошно становилось. Я, конечно, выглядел помятым и разбитым, но хоронить меня было еще рановато.

На этот раз с нами в машине трясся и Яромир. Отец врубил режим параноика на максималках и настоял, чтобы мы передвигались исключительно под усиленной охраной. Брат по этому поводу откровенно злился. Он сидел, скрестив на груди руки, и сверлил мрачным взглядом тонированное окно. Окно не думало сверлиться и вообще оставалось глухим к его потугам.

— Ну вот что за подстава? — глухо ворчал Ярик, пиная спинку переднего кресла. — У меня на это утро были такие грандиозные планы! Лидочка обещала показать мне свою новую… коллекцию редких бабочек. В неглиже! А вместо этого я трясусь в этом бронированном ящике, как арестант. Ещё и под присмотром десятка хмурых лбов с автоматами. Батя вообще берега попутал со своей гиперопекой. Мы что, кисейные барышни?

Я хмыкнул в ответ и помассировал ноющие виски.

— Радуйся, что вообще живой едешь, Казанова недоделанный! Бабочки твои никуда не улетят. Неглиже не распустится. А вот если бы вчера под задницу в мотоцикл направленную мину прилепили, то собирали бы мы тебя сейчас по всей парковке в пластиковые пакетики. Так что терпи. Безопасность рода превыше гормональных всплесков.

Яромир недовольно прицокнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав на все сто. Когда на кону стоит выживание рода, тут не до романтических свиданий.

Я перевел взгляд на широкую спину начальника СБ.

— Гордей, что там с нашей ночной «посылкой»? — спросил я. — Тот ушлепок-водитель, которого мы вчера так любезно выковыряли из перевернутого «Амура».

Безопасник чуть повернул голову и улыбнулся.

— Всё в ажуре, Елисей Святославович, работаем строго по плану Святослава Васильевича, — ответил Гордей. — Сделали вид, что отвернулись, а он умудрился «хитроумно улизнуть», пока охрана пересменок устраивала. Естественно, перед тем как дать ему «сбежать», наши спецы из техотдела ювелирно пристроили на волосы микропередатчик, так что при разговоре с заказчиком всё будет слышно.

— И где этот трусливый заяц сейчас бегает? — поинтересовался Яромир, мгновенно забыв про бабочек.

— Водитель успешно добрался до места остановки боярина Смельцова, — усмехнулся Гордей. — Наши ребята провели его до самых ворот. Но вот что интересно… Боярин Смельцов почему-то не захотел принять неудавшегося киллера сразу. Его отправили отмокать в комнаты для прислуги. Там велели сидеть тихо и не отсвечивать, пока барин сам не соизволит его вызвать.

Я задумчиво потер подбородок. Странно. Обычно сразу же проводят и требуют доклад. А тут… Что-то не то. Не по плану.

— Может, Смельцов тянет время, — констатировал я. — Или боится, что за курьером был хвост? А может, ждет указаний сверху. В любом случае, это пока нам на руку. Чем дольше этот чудак сидит в особняке, тем больше наш «жучок» может записать.

— Именно так, Ваша Милость, — кивнул Гордей. — Наши аналитики в бункере сейчас сидят в наушниках и слушают каждый пук в той комнате. Как только Смельцов вызовет водилу на ковер, и они начнут обсуждать детали проваленного покушения — то мы сразу всё узнаем. Мы возьмем этого хряка за яйца с неопровержимыми доказательствами.

— Вот и славно, — я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — Будем ждать. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

Вскоре мы прибыли на место. Бронированный «Тигр» плавно затормозил у ворот Академии. Место взрыва было огорожено отсечками и лентами. Остов моей «ласточки» сиротливо чернел на свободном пространстве. Я вздохнул и отвернулся.

Охрана Академии (крепкие мужики в серой форме с шевронами на груди) уже стояла наготове. Когда мы с Яриком выбрались из салона в сопровождении Гордея и двух здоровенных бойцов нашей личной гвардии, старший смены академических стражей шагнул навстречу.

Он коротко поклонился и преградил дорогу широким жестом.

— Доброе утро, господа Ярославские, — сухо, по-уставному произнес он. — Рады видеть вас в стенах нашего учебного заведения. Однако, согласно прямому распоряжению ректората и правилам безопасности Академии, вооруженная охрана родов дальше пропускного пункта не проходит. Ваш эскорт должен остаться за периметром.

Гордей тут же насупился. Его брови сошлись на переносице, а правая рука инстинктивно дернулась к кобуре под курткой.

— Слышь, служивый, — с угрозой в голосе начал наш безопасник, надвигаясь на охранника. — У нас особый случай. На молодого господина было совершено покушение. Прямо тут, под вашими «правилами безопасности»! Я отвечаю за его жизнь головой, и я ни на шаг от него не отойду, пока…

— Гордей, отставить! — я положил руку на плечо командира, останавливая его. — Не надо быковать. Люди просто делают свою работу, и они в этом не виноваты. Правила есть правила.

Я повернулся к охранникам Академии и вежливо кивнул:

— Всё в норме, господа. Мы принимаем ваши условия, наши ребята пока потусуются снаружи.

Гордей бросил на меня умоляющий взгляд:

— Елисей Святославович, да вы что? А если эти утырки снова попытаются…

— Если попытаются, то огребут по зубам, — жестко отрезал я, сверкнув глазами. — Я здесь в безопасности. Ты с двумя бойцами отправляйся ждать в машину. Остальные патрулируют территорию вокруг периметра. Смотрите в оба, сканируйте каждую проезжающую тачку. Если заметите что-то подозрительное — сразу скидывайте мне или Яромиру. Всё понятно?

Безопасник тяжело вздохнул. Понятно, что он бы лучше посидел в аудитории, наблюдая за мной, но…

— Так точно, Ваша Милость, — он неохотно кивнул. — Будем на связи. Головой крутите там, на всякий случай, на триста шестьдесят градусов.

Оставив охранников за воротами, мы с Яромиром уверенным шагом пересекли внутренний двор. Брат почти сразу отделился, заметив в толпе какую-то очередную длинноногую красотку с факультета стихийной магии. Упорхнул строить глазки, пообещал пересечься на большой перемене. Ну да и хрен с ним. Такого только могила исправит. Или женитьба, что в его случае примерно одно и то же.

Я же пошёл к главному корпусу. В фойе, у расписания, меня уже поджидал верный друг и непревзойденный мастер кунг-фу в стиле вышивания крестиком — Михаил Морозов. При виде меня он просиял так, будто бы нашел сто рублей в старой куртке.

— Еля! Живой, чертяка! — Мишка стиснул мою руку. — Я как вчера новости прочитал про взрыв на парковке, у меня чуть инфаркт не случился! Батя тоже расстроился. Говорит, Ярославские что-то в последнее время очень громкие стали. Ты как вообще? Цел?

— Да цел я, Мих, цел, — я усмехнулся, поправляя сумку на плече. — Мой ангел-хранитель вчера поработал сверхурочно.

Я в нескольких словах, не вдаваясь в особо секретные подробности (про регенерацию и подслушку Смельцова я благоразумно умолчал. Быстро обрисовал ему то, что произошло вчера после того, как мы с Любавой умчались с места взрыва. Описал погоню на спортивном купе, мой прыжок на крышу «Амура», фееричную аварию и последующий допрос водилы.

Миша слушал, открыв рот. Его глаза увеличивались с каждым предложением.

— Ну ничего себе… — выдохнул он, когда я завершил свой рассказ. — И всё это, пока я сидел в тишине и… вышивал медвежонка с бантиком⁈ Блин, Елисей, я опять чувствую себя полным идиотом! Ты там на крышах машин прыгаешь, как киногерой, а я…

— Каждому своё, Миша, — философски заметил я и похлопал его по плечу. — Зато твой медвежонок наверняка смог покорить сердце Элеоноры Генриховны. А вот я, насколько ты помнишь, был с позором изгнан за свои неординарные художества.

Мы рассмеялись.

Почти сразу же наш смех прервал знакомый, звонкий и надменный девичий голос:

— Чему радуешься, Михаил? Тому, что некоторые не умеют смотреть под ноги и постоянно влипают в неприятности?

Ну ё-моё, сколько же яда в голосе! К нам легкой, летящей походкой приближалась Любава Шумилова. Она выглядела безупречно: форма сидела как влитая, волосы собраны в элегантный хвост. Однако её васильковые глаза метали молнии, а изящный носик был вздернут так высоко, что ещё немного и начнёт царапать потолок.

Она остановилась в паре метров от нас, сложив руки на груди, и всем своим видом продемонстрировала невероятную обиду. Ну да, я же вчера бросил её на парковке, умчался на броневике, да еще и приплел Глеба Долгополого, обломав всю романтику момента.

Девушки из высшего общества такого не прощают! Наверное поэтому им трудно избежать одиночества.

— О, Любава Прокопьевна! Какая приятная встреча, — я сделал полупоклон, решив немного сгладить острые углы. — Я как раз хотел поблагодарить вас за вчерашнее и…

Я не успел договорить. Любава даже не посмотрела в мою сторону. Она отвернула от меня прелестное личико, уставилась на опешившего Морозова и ледяным тоном выдала:

— Михаил, будьте так любезны, передайте вот этому… субъекту, стоящему рядом с вами, что я не желаю с ним разговаривать. И также передайте ему, что я не хочу принимать абсолютно никакой благодарности от неблагодарных, самовлюбленных засранцев!

Во как! Это было грубо! Хотя, может быть, и заслуженно…

Миша охнул, перевел растерянный взгляд с её гневного лица на мою спокойную физиономию. Скорее всего он чувствовал себя не в своей тарелке, оказавшись меж двух огней.

— Э-э-э… Елисей, — неуверенно начал Морозов, играя роль испорченного телефона. — Тут Любава Прокопьевна вежливо просит передать… Что она, в общем, безмерно рада твоим словам благодарности, хотя почему-то… кхе-кхе, несколько недовольна твоим вчерашним поведением и отчасти поэтому пожелала подумать, что вы слегли с жесточайшим отравлением, раз поспешили её покинуть.

Я еле сдержал смех. Мишка в роли дипломатического буфера смотрелся уморительно. Его интерпретация слова «засранец» была достойна отдельной награды.

— Вот как? — притворно вздохнул и засунул руки в карманы. — Что ж, Михаил, будь другом, передай многоуважаемой госпожи Шумиловой одну жизненную мудрость. Скажи ей, что не все засранцы в этом мире будут рассыпаться в бесконечных благодарностях. Многие, знаешь ли, могут принять такую самоотверженную помощь как простую данность! В конце концов, это был её гражданский долг, как подруги, и нечего вообще дуться! На её месте могла быть любая другая девушка!

Я специально добавил в голос как можно больше циничного пренебрежения. Внутренний ведарь веселился вовсю, наблюдая за киношной подростковой драмой.

Миша сглотнул, покосился на побелевшую от ярости Любаву и выдал совершенно гениальный перевод:

— Любава… тут Елисей просил передать свою… э-э… крайнюю, просто безграничную признательность! И он выражает свое глубочайшее восхищение вашим острым умом и невероятной реакцией, проявленными во вчерашней экстремальной ситуации!

Любава от такого наглого, вопиющего искажения моих слов аж задохнулась. Васильковые глаза сузились, щеки полыхнули багровым румянцем. Она гневно топнула по мраморному полу.

— Ах так⁈ Восхищение он передает⁈ — она фыркнула и смерила Морозова яростным взглядом. — Михаил! Передайте этому кретину, что он может навсегда забыть про моё существование! И пусть он вообще делает всё, что ему заблагорассудится: ломает шею, подрывается на минах, дерётся. Но пусть никогда не обращается ко мне за помощью! Я для него умерла!

Гордо вздернув подбородок, она круто развернулась и, гордо неся задранный носик, стремительным шагом пошла в сторону учебных кабинетов. Только полы форменной юбки сердито замелькали в воздухе.

Мы с Мишей молча проводили её взглядом.

Морозов шумно выдохнул, утер несуществующий пот со лба и с абсолютно серьезным, почти торжественным лицом повернулся ко мне.

— Елисей Святославович, — проникновенно произнес он. — Тут такое дело… В общем, Любава невероятно, просто до глубины души обрадована твоими теплыми словами. Обрадована настолько сильно, что, цитирую: позволяет тебе делать всё, что ты только захочешь!

Я не выдержал. Искренний смех вырвался из моей груди, эхом прокатившись по коридору Академии. Мишка стоял с таким невозмутимым видом, что это было смешнее любой комедии.

— Знаешь, Мих, — отсмеявшись, я хлопнул его по плечу. — Можешь расслабиться. Выдыхай, Бобер. И вообще, я тебе так скажу: ты совершил чудовищную ошибку при выборе специализации. Тебе следовало поступать не на Боевой, а на факультет Тайного Дознания, напрямую к твоему отцу. Из тебя вышел бы гениальный переговорщик. Ты любые международные конфликты гасил бы только талантом к вольному переводу!

Миша довольно ухмыльнулся, польщенный комплиментом.

— А то! Я же дипломат от бога! — гордо заявил он. — Ладно, Ромео, погнали на пару. У нас сейчас «Боевая подготовка», а опаздывать туда — себе дороже.

Мы направились в сторону раздевалок спортивного комплекса Академии.

Предмет «Боевая подготовка» в нашем расписании стоял особняком. Его вел Иллюминарий Георгиевич Совестин — личность легендарная и пугающая. Это был мужчина неопределенного возраста, похожий на ожившую статую, вырубленную из куска мореного дуба. Широченный в плечах, с бритой бугристой головой, усеянной мелкими шрамами, и тяжелым взглядом человека, который успел немало повидать.

Ходили слухи, что он в молодости голыми руками порвал стаю диких упырей в Опасных землях. И что его мышцы настолько пропитаны пассивной живицей, что об него гнутся стальные клинки. А ещё у него был фирменный атрибут власти — тяжелый серебряный свисток на толстой цепи, в который он свистел с такой силой, что у адептов закладывало уши.

Выйдя на идеально постриженное травяное поле академического стадиона, мы построились в шеренгу. Осенний воздух бодрил своей свежестью.

Иллюминарий Георгиевич заложил руки за спину и прошёлся перед нашим строем.

— Равняйсь! Смирно! — его голос прогрохотал над стадионом, заставив первокурсников вытянуться по стойке смирно. — Добро пожаловать в ад, неженки! Вы думаете, что ваши аристократические титулы и родовые дары спасут вас в реальном бою? Чушь! Без выносливости, без железных мышц вы не всегда сможете противостоять Опасным землям! И сегодня мы начнем вбивать в ваши тепличные тушки тонны железа и килотонны стали!

Он резко остановился, достал планшет и принялся сверяться со списками.

Потом мы начали бегать, прыгать, отжиматься, приседать. Совестин гонял нас так, что через пятнадцать минут у половины курса языки висели на плече. Мы делали берпи с хлопком на фазе прыжка, таскали друг друга на закорках, ползали по-пластунски.

Мой внутренний ведарь ликовал — это была именно та нагрузка, к которой я привык в прошлой жизни. Тело отзывалось на боль приятным гудением, золотистая живица внутри пульсировала, помогая справляться с перегрузками. Я работал на автомате, ровно дыша и экономя силы.

Когда изматывающая разминка наконец-то подошла к концу, Иллюминарий Георгиевич приказал всем строиться на траве для отработки приемов рукопашного боя.

Все с облегчением выдохнули, предвкушая смену деятельности.

— Так, адепты, разбиваемся на пары! — скомандовал Совестин. — Отработка бросков и захватов в партере!

Я уже было повернулся к Мишке, который тяжело отдувался, утирая пот со лба, как вдруг над полем разнесся громовой рык преподавателя:

— Адепт Ярославский! Выйти из строя!

Я внутренне напрягся, но четко выполнил команду и сделал три шага вперед.

Иллюминарий Георгиевич подошел ко мне вплотную. Он с ухмылкой потыкал толстым пальцем в экран своего планшета.

— Я смотрю, адепт Ярославский, вы у нас не только на Арене отличиться успели, но и на лекциях блистаете невероятным остроумием? — в его голосе звучала откровенная издевка. — Вижу тут занимательную пометку возле вашей славной фамилии. Полковник Дубов выписал вам два наряда вне очереди за нарушение субординации и срыв учебного процесса. Это правда?

Я мысленно помянул полковника Дубова тихим добрым словом. Вот же мстительный старый пень, не поленился внести в электронную базу! Глеб Долгополый скривил губы в сардонической ухмылке. Любава просто лучилась от счастья.

— Никак нет, Иллюминарий Георгиевич! — я вытянулся в струнку, глядя прямо перед собой. — Я лишь уточнил небольшие нюансы патрулирования при условии съеденного командира!

По строю первокурсников прокатился сдавленный смешок, но один суровый взгляд Совестина мгновенно заткнул всех.

— Уточнил он, значит, м-да, — преподаватель зловеще оскалился, обнажив крепкие зубы. — Ну что ж, уважаемый любитель поспорить с Уставом. Раз уж вам так интересны небольшие нюансы, то будем отрабатывать отступление из котла. Полковник Дубов указал, чтобы вы отработали свои наряды на моей паре. И я, как любитель дисциплины и обожатель небольших нюансов, с удовольствием выполню его просьбу!

Совестин развернулся и показал могучим пальцем на беговую дорожку, опоясывающую стадион.

— Видите эту дорожку, Ярославский? Она длиной ровно четыреста метров. Пока ваши товарищи будут отрабатывать броски, вам следует бежать. Не трусцой, учтите. Вы будете нестись так, словно за вашей задницей гонится стая голодных Иглохвостов!

— Сколько кругов, господин преподаватель? — невозмутимо поинтересовался я.

— Сколько кругов? — Совестин улыбнулся. — А пока пара не кончится, адепт! Всё оставшееся время! И если я замечу, что сбавили темп, я лично добавлю вам еще один наряд! Кругом! Бегом… МАРШ!

Он дунул в свой серебряный свисток так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

Ну что ж, ядрёна медь, бежать так бежать!

Я повернулся и рванул на дорожку.

И да, всё время после изнурительной разминки, а это около часа чистого времени, я носился по проклятому красному покрытию как в жопу ужаленный.

Сначала это было легко. Ноги, привычные к нагрузкам, легко отмеряли метры. Дыхание было ровным, два шага вдох, два выдох. Я бежал и смотрел, как мои однокурсники на зеленом газоне в центре стадиона кряхтят, валяя друг друга по траве, отрабатывая удержания и болевые.

Мишка то и дело бросал на меня сочувствующие взгляды, заламывая щуплого Максима Ершова. Любава, работавшая в паре с Варварой, пару раз проводила меня глазами, в которых читалось злорадное удовлетворение. Мол, так тебе и надо, засранец!

Десятый круг. Двадцатый.

Вскоре дыхание начало сбиваться. Легкие горели огнем, требовали больше кислорода. В боку противно закололо, а мышцы ног налились свинцом. Осенний прохладный воздух теперь казался раскаленным песком, который так и норовил процарапать горло.

Совестин не дремал. Стоило мне только попытаться чуть-чуть сбавить темп на вираже, как над стадионом тут же раздавался оглушительный свист и его громовой бас:

— Ярославский! Не тормозите! Вы что, по бульвару с барышней гуляете⁈ Шевелите поршнями!

И я прибавлял. Стискивал зубы, сжимал кулаки и бежал дальше.

Тридцатый круг. Сороковой.

Мир сузился до узкой красной полосы под ногами и ритмичного стука собственных кроссовок. Пот заливал глаза. Я уже не слышал шума борьбы на поле, не слышал свистков преподавателя.

Обычный восемнадцатилетний пацан давно бы уже рухнул в обморок от гипоксии и молочной кислоты, забившей мышцы.

Но во мне проснулся старый, упрямый ведарь.

Я закрыл глаза на несколько секунд, пробегая на автопилоте. Я обратился внутрь себя. Нащупал тот самый золотистый шарик живицы в солнечном сплетении. Он был истощен после недавних битв, но магия еще оставалась. Я начал медленно, по капле, цедить эту энергию, пуская её по кровеносной системе.

Живица не могла заменить кислород, но она могла обмануть боль. Она окутала горящие мышцы прохладным туманом, блокируя сигналы о переутомлении, которые мозг отчаянно посылал телу.

Я бежал. Я превратился в механизм, в машину, у которой нет права на остановку. Да, проклял и ночное получение удовольствия, и Матрёшкины пироги, и свою глупость — надо было хотя бы в машине подремать! А так… Приходилось бежать и стараться не грохнуться на радость кое-кому!

Я вспоминал, как сутками преследовал оборотней по заснеженной тайге, проваливаясь по пояс в сугробы. Вспоминал, как бежал раненый прочь от превосходящих сил врага. По сравнению с тем, что мне приходилось переживать в прошлой жизни, эта беговая дорожка была просто легкой прогулкой в санатории.

Пятидесятый круг. Шестидесятый.

Я перестал чувствовать усталость. Я поймал то самое состояние «второго дыхания», когда тело работает само по себе, а разум отстраняется, воспаряя над физической оболочкой.

Краем глаза я заметил, что на поле стало необычно тихо. Я пробегал мимо группы, и увидел, что все адепты перестали спарринговаться. Они стояли, опираясь о колени, и молча смотрели на меня.

Даже Иллюминарий Георгиевич стоял, опустив свой свисток, и хмуро, с нарастающим недоумением, следил за моим бегом. Он-то рассчитывал сломать мажора через пятнадцать минут, чтобы я ползал на коленях и умолял о пощаде. А я наматывал уже не помню какой десяток километров и не собирался сбавлять темп.

— Он же сдохнет, — услышал я приглушенный шепот Глеба Долгополого, когда пролетал мимо. — Ни один человек не может столько бежать в таком темпе без стимуляторов…

Я лишь мысленно ухмыльнулся, выравнивая дыхание и заходя на очередной круг.

— Эй, железный дровосек! — вдруг рявкнул Совестин, когда я поравнялся с ним. — Время! Пара окончена!

Я остановился не сразу. Тело по инерции пронесло меня еще метров двадцать, постепенно сбавляя скорость. Я перешел на шаг, восстанавливая ритм сердца, глубоко, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. Пот тек с меня ручьями, форменная футболка прилипла к телу, как вторая кожа.

Но я не упал! Я даже не оперся руками о колени!

Я развернулся и, кое-как выпрямив спину, четко доложил:

— Адепт Ярославский наряды вне очереди отработал, господин преподаватель! Разрешите идти?

Иллюминарий Георгиевич смотрел на меня секунд десять. В его глазах больше не было издевки. Там читалось уважение старого вояки к моей несгибаемости.

Потом он медленно кивнул.

— Разрешаю, адепт. Свободны. И… — он сделал паузу. — В следующий раз, Ярославский, если решите поспорить с полковником Дубовым, делайте это так, чтобы мне не приходилось снова вас гонять. Свободны!

Я коротко поклонился и, под восхищенные взгляды моего курса, неспешным шагом побрел в сторону раздевалок. Ноги не слушались, норовили подогнуться, но я заставлял их передвигаться. Не мог я сейчас грохнуться перед всеми! Не мог!