Глава 13.

Евдокия всю ночь провела в санях, укрывшись шкурой и овчинным тулупом Ванюшиного дядьки. Брат и Олежка лежали рядом, прижавшись к друг другу. Вроде бы все даже поспали, но проснулись разбитые и с радостью покинули деревню.

Местные крестьяне провожали своих спасителей низко кланяясь. Гаврила сказал, что им вернули украденное и по мелочи они даже в прибытке оказались. А побои никто не считал, не до того было. Люди радовались, что их миновала рабская доля на чужбине.

Семье с хутора досталось сильнее деревенских, но они тоже больше думали о будущем, чем о том, что случилось. Может у них не хватало сил переживать о произошедшем, а может, уже не чаяли вернуться домой, а тут услышали, что дом цел и дочка жива-здоровехонька. Если бы глава семьи со старшими сынами не были избиты, то семья в ночь рванула бы к дому, но дождались утра и вместе с караваном боярышни отправились к себе.

Добрались до хутора намного быстрее, чем давеча ехали от него к деревеньке. Дрёма с Даринкой не ленились, прибрались во дворе и с радостными улыбками встретили Евдокию и Ивана Вячеславичей. Малышка же с криком раненой птицы бросилась к матери и вцепилась в неё, трясясь всем телом, позволив себе выплеснуть весь пережитой ужас.

Люди Лыко-Оболенских во дворе не поместились, как и два с лишним десятка трофейных лошадей. А вот не менее людей настрадавшуюся корову торжественно вернули хозяевам. Не от доброты или щедрости, а по разумению. Хозяйке животины придётся приложить немало усилий, чтобы восстановить её здоровье. Хуторского коня служивые повели дальше, не обращая внимания на жалостливые взгляды спасённой семьи.

Дуня даже не заикалась, чтобы вернуть его хозяевам. Воины и так поступили великодушно, оставив деревенским их неказистое добро.

У княжьего отряда была простая задача :  забрать в Дмитрове негоциантов и довезти их до Москвы. Если бы служивых сейчас побили, то раненые остались бы выкарабкиваться в разоренной деревеньке и,скорее всего, потеряли свою службу, а товарищам могло не хватить сил выполнить поставленную задачу. Вои рискнули своим будущим в надежде получить прибыток. Все они в возрасте,и все беспокоятся о том, какой будет их старость.

Евдокия поглядывала на лучащиеся довольством лица воев и думала о том, что отбитые у врагов Еленкины сокровища могут выйти им боком. Во-первых, Оболенская та ещё скандалистка и уже сумела вернуть двое саней под предлогом, что не бежать же ей следом. Во-вторых, князья не любят, когда их добро попадает в чужие руки и неважно, что Юрий Васильевич понятия не имел, что ему везут в качестве подарков.

Весь обратный путь Дуня думала, как сделать так, чтобы хороший поступок не обернулся бедой для воёв.

Подъезжая к знакомому постоялому двору, чтобы наскоро перекусить, привести себя в порядок, боярышня подозвала к себе старшего.

— Кузьмич!

Воин остановил коня и когда сани боярышни поравнялись с ним, поехал рядом. Потесненный Юрята зыркнул глазами, но отвоёвывать своё место обратно не стал.

— Кузьмич, — начала Дуня, понимая, что о трофее надо бы говорить приватно, но тянуть с этим ещё хуже.

Того же Юряту Гусева ни за что не спровадишь отсюда, а постоялый двор приближается,и Оболенская обязательно пойдет на обострение ситуации. Она отогрелась, воспрянула духом, и как все больше переживает о будущем, нежели о прошлом.

— Я вот о чём, — замялась Евдокия, подбирая простые слова в сложной ситуации, — боярышня везла дары князю…

В этот момент в воздухе повисло напряжение, и все замедлили ход. Дуне пришлось повысить голос, чтобы её слышали остальные воины.

— …Так вот Кузьмич, ты можешь сделать всё как положено и передав нашему князю его долю, поделить остатнее.

Кто-то из воёв одобрительно кивнул, но остальные ждали к чему ведет боярышня.

— Но я советую тебе… всем вам… как можно скорее слать гонца к князю с докладом о случившемся. Князь должен знать, что людоловы пришли к нам со стороны Литвы, напали на караван боярышни, разорили хутор и деревню. Бумаг при них не было и личности неизвестны.

— Как же неизвестны… — хмуро поправил ее старший, — кричали, что они паны и грозили всяческими карами.

Евдокия посмотрела на Юряту и тот согласно кивнул, а после добавил:

— Один точно паном был и не раз у нас бывал.

— Думаю, что узнал ты его после боя, а до этого распознать в татях знатного человека никто бы не смог, — многозначительно глядя в глаза Юряты, жестко произнесла Евдокия. — Так вот, — она вновь обратилась к старшему, — князю доложишь о случившемся и о том, что мы спасли боярышню. И обязательно спроси совета у князя, как поступить с отбитым у пана-разбойника добром.

Дуне в этот момент показалось, что вои испепелят ее негодующе-разочарованными взглядами, а из чужих только Юрята с насмешливым удивлением смотрел на неё. А ведь он тоже вправе был надеяться на трофейную долю, но быстрее других служивых сообразил, что дорого им встанет распоряжаться добром, предназначенным брату князю и ссориться с Лыко-Оболенским[2]. Отец боярышни Еленки был известен своей жадностью и мстительностью.

Григорий со своими и Гаврила с дядькой немного оттеснили излишне прижавшихся к саням Евдокии служивых, но тягостное молчание прервал старший отряда :

— Твоя правда, боярышня, — склонив голову, со вздохом признал он. — Благодарствую за совет.

Евдокия внимательно посмотрела на него, стараясь убедиться, что Кузьмич действительно понял, что столь богатый трофей выйдет ему и его воям боком. Но вроде бы за прошедшую ночь он сумел перебороть свою радость от поживы и уже думал, как обратить трофей в деньги, а значит, должен был понять первую проблему : получить хорошую цену ему будет сложно. А она подсказала ему, что на этом проблемы только начинаются.

— Сейчас въедем во двор, — продолжила говорить Евдокия, — так ты с воями опиши в грамотке взятое в бою, чтобы князь понимал, о чём идет речь. Коли он сочтет приготовленные Оболенскими подарки его брату пустыми, то не о чем беспокоиться, но если есть важные реликвии, ценные иконы, рукописные книги, церковная утварь или золотые чаши, то пусть князь решает, что с этим делать, а ты сторожи.

— Что же, мы зря рисковали? — не сдержался один из воев Кузьмича.

— Ничего не зря, — ответила ему Евдокия. — Князь не оставит без внимания спасение боярышни Елены, как и то, что был уничтожен вражеский отряд на нашей земле. Так же думаю, князь оценит, что Кузьмич спросил совета. А ещё сам Оболенский должен передать какую-никакую благодарность за то, что не дали свершиться бесчестию. И не забывайте, что у вас остаётся добро взятое с самих татей.

Кузьмич хмыкнул и криво улыбнулся. Ничего ценного у нищего пана не было. Разве что его оружие, да кони, но особого прибытка с них не будет. Если только прямо сейчас их продать хозяину постоялого двора, чтобы не было лишних трат в дороге.

— Евдокия Вячеславна, коли мы тут застрянем с этим добром, дожидаясь ответа на послание, то как же наше задание… Эх, — старший с досадой махнул рукой, оглядываясь на тащившийся позади караван Оболенской. — Да ещё боярышня на нас зыркает, как на врагов.

— Кузьмич, в Дмитров тороплюсь я, а не ты. Так что день-другой у тебя есть. А потом смотри, как пасмурно! Если будет оттепель, то мне и негоциантам придётся задержаться в Дмитрове до новых морозов и твоя задержка станет незаметной.

— Благодарствую, боярышня, что стараешься помочь, — искренне произнес воин и посмотрев на небо, потом на снег, повторил её слова: — Да уж, теплеет.

— Негоциантам на груженых санях в оттепель нет смысла ехать, так что неделька у тебя есть. Но уверена, что гонец уже завтра с ответом от нашего князя приедет.

— Евдокия Вячеславна, не могла бы ты написать Еремею Профычу, из-за чего у нас задержка в пути вышла. Мой гонец сразу ему весточку передаст, а дальше уж боярин поспособствует к князю побыстрее попасть.

— Так и сделаем, — согласилась Дуня, понимая, что дед точно проследит, чтобы гонец без задержки попал к князю. — Тогда поторапливаемся, чтобы наш вестник сегодня же до Москвы добрался.

Хозяин постоялого двора с любопытством оглядывал въезжающий в его владения длинный караван и выкрикивал распоряжения своим работникам. Их у него оказалось немало и во дворе поднялась суета. Дуня поспешила внутрь, чтобы первой получить все необходимые удобства и написать письмецо.

Уже входя в дом, она услышала, как Еленка требует вернуть ей её наряды, чтобы переодеться. Евдокия оглянулась и увидела, как женщины Оболенской наступают на перегораживающему им дорогу воина, а боярышня кричит, что все за всё ответят сполна.

Кому именно она угрожала, было не ясно, но шума было много. Гришка, глядя на всё это, ржал ;  Юрята был заинтересован, и похоже, даже восхищался устраивающей хаос Еленкой, а Гавриле не нравилось происходящее. Заметив её взгляд, он смутился и подошёл к ней.

— Не любишь шум? — спросила она.

— Пустое это всё, — он кивнул в сторону начинающейся свары. — Ты правильно рассудила, а от них — он кивнул в сторону женщин и противостоящих им воев, — ничего не зависит. Боярышне Лыко-Оболенской надо бы сейчас писать отцу и ждать распоряжений, а не лаять на тех, кто спас ее.

Дуня с уважением посмотрела на парня. Она запомнила его несмышлёнышем, а сейчас он рассуждал, как… Евдокии хотелось сказать, что Гаврила заметно повзрослел, но ее взгляд зацепился за старшего княжьим отрядом и то, как он терял время, разжевывая ситуацию с трофеем своим воям, добиваясь их одобрения. У всех у них уже наполовину седые бороды, а дальше своего носа не видят, хотя она им только что во всеуслышание объяснила вред от доставшегося трофея. Кузьмичу приходится повторять ее слова, убеждать упертых и непонятливых. Похоже, что самостоятельно распоряжаться добычей ему невмочно. Так что Гаврила поумнее взрослых воёв будет и ей было приятно понять это.

Неожиданно раздался бабий визг и женщины перешли в наступление. Работники постоялого двора уже не скрывали своего смеха, а воям пришлось туго.

— Еленку научили требовать своего громко. Ее отец считает, что так правильно, — пояснила Гавриле поведение Лыко-Оболенской Евдокия.

Сама Доронина не раз видела на девичьих посиделках, как Еленка устраивала соперничество на ровном месте. Она как переспелая горошина вылетала вперед, чтобы доказать, что лучшая. Ей обязательно надо было быть первой. Девушки уступали Оболенской, а потом оказывалось, что Еленка не знала и не хотела знать, какие обязанности должна исполнять. Ей важно было всех опередить, всех возглавить, всех победить. Еленкиному упорству можно было позавидовать, но в остальном… Евдокия наблюдала за всем этим со стороны, так как была младше боярышни Лыко-Оболенской на три с лишним года, и та больше общалась с Машей.

Поморщившись от набирающих обороты криков, Дуня поспешила войти в дом. Она велела Даринке приготовить письменный прибор и сказать, чтобы подняли наверх горячую воду, а сама присела за стол, куда уже ставили еду.

— Садись, Гаврила Афанасьевич, откушай со мной или желаешь сразу продолжить путь? День в самом начале, и ты успеешь до места доехать. Тебя же ждут товарищи?

— У меня ещё есть время, и если не прогонишь, то я всё же провожу тебя до Дмитрова.

Евдокия помахала рукой ворвавшемуся в зал со смехом брату, чтобы присоединялся, но Ванюшкин дядька убедился, что с ней всё в порядке и повёл боярича проверить, как обихаживают их коней.

— Я не задержу тебя, — продолжила разговор Дуня. — Через час выедем. Хочу засветло добраться до Дмитрова.

— Коням нужно отдохнуть, — возразил Гаврила.

— Гаврила Афанасьевич, тут можно застрять. Посмотри, что с погодой делается! — запротестовала Дуня и неожиданно засмеялась. — Сама не пойму, о чём спорю с тобой, — пояснила она.

В зал вошёл взъерошенный Юрята и сразу же направился к столу, занятому боярышней. Она удивленно посмотрела на него.

— Ишь как распалился, — ворчливо заметил дядька Гаврилы и сразу же уткнулся в миску со щами.

— Евдокия Вячеславна, — требовательно обратился Гусев, — нельзя оставлять боярышню Еленку одну!

Дуня разглядывала его, как в первый раз. Теперь глаза Юряты сверкали гневом, кулаки были сжаты, а на щеках играл румянец. Впрочем, румяными с улицы приходили все, но Гусев кипел жизнью. Куда подевалось его лениво-надменное состояние?

— С чего бы нельзя? — недоуменно спросила она, дивясь перемене настроения Юряты. — И с чего бы одну?

— Этот Кузьмич груб с нею! Кто защитит её от него?

Евдокия и Гаврила с изумлением смотрели на него. Гаврила начал подниматься, чтобы не только ответить, но и выставить обнаглевшего Гусева, но Евдокия придержала его.

— Эвона как, — глубокомысленно протянула она. — От меня-то ты чего хочешь?

— Останься с нею, защити её!

Она рассмеялась, и её смех сдержал Гаврилу, как и неодобрительно сопящего Гришаню.

— Э-э, а ты? — по-простому спросила она Юряту.

— Я же с тобою, — удивился служивый и уставился на неё непонимающим взглядом.

Дуня какое-то время смотрела на него, не понимая, как такого человека могли прочить ей в женихи, потом криво улыбнулась и объявила:

— Коли ты при мне, то вот мое слово: оставайся. Разрешаю.

Краска от лица Гусева отпряла и ему потребовалось мгновение, чтобы перевести дух.

— Издеваешься? Думаешь, я рад, что меня приставили к тебе? — вскипел он. — Но свой долг я выполню!

Евдокии пришлось вновь удерживать Гаврилу и строго посмотреть на Гришку :

— Эк тебя плющит, — хмыкнула она, отодвигая миску с едой. — Видишь ли, Юрята, я считаю, что достаточно помогла боярышне Еленке, но тебя не держу, и князь поймёт, если ты проводишь её домой.

— У неё важное дело в Дмитрове! — не воспользовался предложением стать сопровождающим другой боярышне Гусев, и сложно было понять, что у него сейчас творилось в голове.

— Тц, — цокнула языком Евдокия и, покачав головой, мягко произнесла: — Отдохнул бы ты, Юрята. Что-то ты не в себе.

Служивый вновь вспыхнул, но удержался от новых высказываний, кивнул и поспешил обратно во двор.

— Ненадежный он, — сдержано произнёс Гаврила, хотя глаза выдавали негодование.

— Мне кажется, что он влюбился в Еленку и до глубины души потрясён этим событием, — пояснила улыбающаяся Евдокия.

— Потрясён? — не понял Гаврила.

— Ага. Ты обратил внимание, как он смотрит на девушек и женщин?

— Как-то не очень, — отчего-то смутился Гаврила.

— Уверено он смотрит, — назидательно поднимая палец вверх, сообщила она, а дядька Гаврилы согласно кивнул. — Юрята не сомневается в своей неотразимости. И тут вдруг океан чувств — а Оболенская на него ни разу не глянула …

Спустившаяся вниз Даринка как раз передала приказ своей боярышни поднять наверх ведро горячей воды и услышала часть разговора про любовь. Она мечтательно улыбнулась, смущая хозяина двора, и приметив это, поманила его, чтобы велеть собрать пироги в дорогу  —  боярич с Олежкой и дядькой обязательно захотят есть.

Гаврила собирался что-то ответить, но Евдокия хлопнула по столу рукой и бросив:

— Что-то засиделась я, надо же отписать, что нас задержало в дороге! — быстро поднялась наверх.

— Это самое! — закричал ей вслед хозяин. — Боярышня, того самое, всё там! Сейчас покажу…

— Не надо! Без тебя обойдусь, а то того самое… — насмешливо крикнула Евдокия.

— Чего? — забеспокоился дворник.

— А вот чего-нибудь! — донеслось до него.

— А-а, ну тогда ладно, — почесав щеку, успокоился хозяин двора и поспешил к кухарке.

Даринка быстро сложила вынесенные ей пироги, подхватила короб, встряхнула его и подошла к хозяину.

— Слышь, ты б это самое, — со смехом произнесла она и откинула крышку короба: — с грибами давай.

— Сейчас велю! — недоуменно поморгав, вновь засуетился дворник.

— Вели, вели, — ворчливо напутствовала она его и, все ещё улыбаясь, добавила: — Гаврила Афанасьевич, ты бы того самое, взял бы наш короб, — она стрельнула глазками в сторону показавшегося дядьки боярича, — а я за боярышней побегу, а то мало ли чего… того самого! — и засмеявшись, помчалась за Евдокией Вячеславной.

В Дмитров въезжали измученные дорогой. День не распогодился, а к концу дня вовсе начался дождь со снегом, перешедший в самый настоящий ливень. Где-то вдалеке даже гремел гром, будто бы сейчас весна, а не начало зимы. Сани скребли полозьями по ледяной каше, а шкуры, которыми укрывались, уже давно промокли.

Дуня готова была разрыдаться от бессилия, но смотрела на плотно сжавшего губы Ванюшку, на промокших всадников и продолжала удерживать потяжелевшую шкуру со своей стороны саней.

У князя Юрия Васильевича[3]её уже ждали и буквально вытащили из саней. Ноги-руки так затекли и замерзли, что отказывались слушаться. Дуня успела заметить, что челядь всем помогает спешиться и говорят о бане, а потом всё помнила урывками.

Вот её раздевают и ведут париться, натирают чем-то приятно пахнущим, массируют голову маслом. Вот поят горячим морсом и снова охаживают веничком. Потом вроде кто-то будит её и выводит на улицу продышаться.

— Ух, что же это деется! — слышит Дуня сквозь шум дождя. — Боярышня, ты поспешай, а то замерзнешь, — кричат ей в ухо, укрывая от ветра и небесного водопада.

— А где мой брат?

— Вместе с мужами. У нас есть банька для воинов.

— А эта?

— Эта малая банька, для женок и гостей.

А потом сильно громыхнуло и Дуня увидела силуэт молодого мужчины, подбегающего к ней.

— Гаврила?

— У меня конь грома испугался! — крикнул он. — Бегал успокоить и тебя увидел…

Последние слова с расплывающейся по лицу улыбкой заглушил новый грохот и ослепляюще яркий свет. У Дуни все волоски по всему телу дыбом встали и дыхание перехватило из-за наэлектризованного воздуха. Сопровождавшая её женщина обмякла от страха и осела на крытый плашками переход, мелко крестясь. Евдокия едва сумела её придержать, чтобы та не встряхнула себе позвоночник.

— Дуня, не бойся, — донесся до неё напряжённый голос Гаврилы, и она повернула голову к нему.

— Я отражу гнев Перуна!

— Какой гнев? — не расслышав его сквозь шум дождя переспросила она, но тут же в её глазах отразился ужас понимания, происходящего: — Не шевелись… не трогай! — всё, что успела она крикнуть, прежде чем Гаврила метнул нож в шаровую молнию.