Глава 23.

— Не знал я, что у Пушка столько человеческой родни, — пошутил князь, выслушав приветствия московского боярина.

— А как же, княже! Всё как во всех порядочных семействах, — поддержал шутку Еремей.

Юрий Васильевич ухмыльнулся, бросил взгляд на подарки и отпустил боярина. Он устал удивляться, что в его дом повадились гости, используя кошачий предлог.

Довольный встречей Еремей Профыч лениво обкатывал мысль, что Юрий Васильевич больше других братьев схож с Иваном Васильевичем. Такой же высокий, статный, с орлиным взором и тонким носом. Никакой мечтательности в глазах, идиотской улыбки, как говорила внучка, или намёка на добродушие в нём не было. Князь принял его, выслушал, оценил подарки и теперь подумает, что может выжать для себя из этого визита.

После встречи с князем Дунькины измышления казались Еремею чушью, но раз он обещал, что посидит в засаде на отравителей, то исполнит. Точнее,посадит своих воёв слушать и наблюдать у двери.

Отдав распоряжение, боярин улёгся спать. Дорога вымотала его, и старым косточкам требовался отдых.

На женской половине княжьего дома царило оживление. Сначала всех взбудоражило появление боярыни Милославы, потом её рассказы о московском житье-бытье допоздна не давали женщинам разойтись.

Боярыня уважила княжьих служивых жёнок, угостила привезёнными наливками, вялеными колбасами, сырами. Не пожадничала, поставила на стол орешки в меду, сушеную вишню, малинку, томленую клюковку, голубику... Ягоды всем знакомые, но мало кто сушил их, разве что травницы.

Милослава же научила класть сушеную ягодку в травяные чаи, чтобы вкус ярче был. А ещё она подарила женкам при чинах по коробочке с сушёными монастырскими яблоками  —  и уж сколько разговоров было, когда они их попробовали!Оказалось, что ранее им попадалась подделка, а настоящие монастырские яблоки страсть какие сладкие.

Еленка Лыко-Оболенская смотрела на всё широко раскрытыми глазами, изредка бросая вопросительные взгляды на Дуню, мол не слишком ли Милослава любезна со здешними служивыми женками. Евдокия пожимала плечами, призывая боярышню делать свои выводы.

Разошлись все спать, когда луна поднялась на небосводе. Дуня гордилась Милославой и даже немножечко приревновала её славу сказочницы. Мама умела передавать сплетни так, что заслушаешься. Жизнь московских жёнок представала перед слушательницами как необыкновенные приключения, наполненные множеством событий.

Зато на заутрене Дуняша с видом победительницы смотрела на ошеломлённого деда, не отрывавшего глаз от Юрия Васильевича.

— Убедился? — шептала она ему на ухо.

— Да тут всех словно подменили, — ответил ей дед, и Дуня по-новому взглянула на ближнего князя.

— Они вторят Юрию Васильевичу, и у тебя самого пришибленный вид, — не согласилась она.

— А может тут место такое… намоленное… — Еремей перекрестился, слыша проникновенный голос отца Пафнутия.

— Деда, посмотри мне в глаза, — потребовала Евдокия, но в неверном свете свечей зрачок было не разглядеть. — Улыбаться не тянет?

— Чё?

— Деда, дай мне денег и побольше.

— Розог я тебе выдам без счёта! — зашипел он.

— Фух, ну чего ты разошёлся? Я тебя проверяла.

Благость с Еремея сдуло как будто ураганным ветром. Ему ещё поплеваться хотелось, но не в церкви же.

Они с внучкой еле достояли до конца заутрени, чтобы продолжить разговор.

— Ну, докладывай! — требовательно зашептала она, уводя деда в сторону.

— Дунька, вот я  щ ас косу на руку намотаю… — начал он.

— Дед, — она хлопнула в ладоши перед его носом, заставляя замолчать и отпрянуть, — я ж на службе, а ты — она уперла палец ему в грудь, — просто так.

Еремей пару раз моргнул, начал наливаться дурью, но внучка быстро схватила кончик своей косы и сунула ему в нос, пощекотала и требовательно прошептала:

— Да говори же!

— Василисе скажу, как ты с дедом себя ведёшь, — обиженно проворчал он, но сразу же перешёл к делу: — Ночью тихо было, а утром слуга заходил, воду приносил.

— Князь её пил?

— Он ею умылся. Фырчал, как медведь.

— И ничего боле?

— Ничего и никого.

— Откуда ты знаешь?

— Да уж сумел подглядеть, — вспылил Еремей, вспоминая, как выставлял себя дураком, прохаживаясь по коридору и заглядывая в княжьи покои.

— Может, князя окуривают? — продолжала допытываться Дуня.

— Нет.

— Может, обсыпали чем? — не успокаивалась она и Еремей даже позавидовал её фантазии.

— На нём чистая одежа.

— Дед, но неспроста же он по утрам такой… — Дуня постучала кулаком по лбу и скосила к носу глаза, — …ну такой!

— Окружение считает, что Юрий Васильевич набожен и чист душой, оттого в нём такие перемены на заутрене.

Евдокия тяжело вздохнула, но ничего поделать не могла. Не идти же ей самой караулить князя?

Или сходить? Пробраться, притаиться и смотреть в оба! Уж она бы увидела,чего надо и чего не надо! Дуня ещё раз вздохнула, отбрасывая эту мысль.

— Дед, ты приглядывай… не нравится мне всё это!

— Вторушу оставил бдить. У него глаз намётанный.

— Ну хоть так, — согласилась боярышня и увидев выходящую из церкви маму, побежала вслед за ней. На завтрак опаздывать было нельзя.

За обоими столами женщины ели тихо, не в пример вчерашней трапезе. Строгий взгляд Милославы, казалось, контролировал всех. Дуня с интересом поглядывала на стол, который занимали служащие жёнки. Большинству было всё равно, что рядом трапезничали аж три московские дамы.

Степанида ела торопливо и, пряча глаза, завернула в платочек горсть орешков. Женщинам не возбранялось баловать себя, и вкусняшечки они ели поболе, чем горсть, но Стеша брала для детей и оттого стеснялась.

Марфа, как всегда, восседала и пару раз дала по рукам своим соседкам. Дуня не поняла, чем они ей не угодили, но, видно,полезли поперек её.

Боярышня уже разобралась в характере Марфы и не сомневалась, что сидящие рядом с ней жёнки провоцируют эту простоватую женщину на резкие поступки. Но это внутренние разборки и влезать в них не стоило.

Боярышне ещё запомнилась Глафира, холодная красавица средних лет. Её лицо по-прежнему выражало безучастность, но глаза… в них было слишком много жизни. Дуня не хотела показывать свой интерес, поэтому опасалась задерживать на ней взгляд, но внутри этой женщины кипели эмоции. Вот только никак нельзя было понять, какие. Может,она неистово кого-то любила, а может, мечтала сместить ключника или ненавидела свою жизнь, окружающих её людей… Впрочем, Дуня не удивилась бы, если узнала, что Глафира мучима нестерпимой болью в спине и оттого её глаза столь выразительно полыхают.

— Евдокия, — прозвучал голос Милославы, — ты давно вычесывала Пушка? Что скажет князь, если повсюду будет его шерсть? — закончив есть, строго спросила она.

— Мам, я же не могу искать Пушка в княжьих палатах!

— Ой, — воскликнула Еленка, — я найду котика и причешу его.

— Его не причесать надо, а вычесать, — огрызнулась Дуня.

— Конечно-конечно, — быстро согласилась Оболенская и выскочив из-за стола, помчалась к себе. Её ближние вынуждены были подняться и следовать за ней.

— Какая невоспитанная дочь у Ивана Владимировича, — тихо произнесла Милослава, недовольно поджав губы.

— Она теперь живёт своим умом, — наябедничала Дуня.

— Ей это не на пользу, — сухо обронила боярыня и поднялась.

Евдокия проводила её, но когда мама предложила заняться делом, то оставила ей в помощь любительницу писать письма Даринку, а сама сослалась на княжье поручение.

— Одна не смей ходить! Возьми брата, — велела Милослава.

— Ой, Ванюша хотел, чтобы ты посмотрела, как он клюшкует, а я с дедом буду, — не моргнув глазом, соврала Евдокия.

Милослава одобрительно кивнула, а Дуня заторопилась, чтобы сбежать со двора до того, как дед покончит с завтраком и соберется искать ее. Разворошив сундук с одёжей, она натянула утеплённые штаны, овечий тулуп, шапку-мурмолку и выскочила в коридор.

— А-а-а, — закричала челядинка, увидев человека в мужской одеже.

— Цыц, — прикрикнула на неё Дуня. — Это ж я!

— Боярышня, а зачем ты в мужескую одежду вырядилась? Срам же!

— Срам, когда летучей ладьей в платье управляешь. Люди говорят, что Еленка кубарем летела, и её ноги кто-то разглядел, — не удержалась от подколки Евдокия.

— Ох ты ж, — широко раскрыв глаза и прижав ладошки ко рту, воскликнула молодая жёнка.

— Ну, а я о чём! — осуждающе покачала головой боярышня. — Так что я подготовилась,и никто даже не глянет в мою сторону, коли неловко упаду, — терпеливо пояснила она. — Скажут, что это за увалень такой! А это я, вся закрытая и защищенная.

— Ежели так, то да. А не страшно тебе на ладье кататься?

— Совсем немножечко, и ещё десять раз по столько же.

— Это как же?

— Это когда глаза боятся, а руки делают.

— Ох, судьба у нас такая, — печально отозвалась челядинка и побежала впереди Дуни открывать ей двери. — Благослови тя бог, боярышня.

— Угу, — вдыхая полной грудью морозный воздух, Дуня поспешила сойти с крыльца, ведущего на женскую половину. А то скажут, чего это пацан там делает.

— Ты кто такой! А ну стой, поганец! — тут же услышала она дедов голос. — Взять его! — науськал он своих холопов.

— Тьфу, ты, — с досадой пробормотала она, видя, как все повернулись в её сторону. — Всю конспирацию нарушил.

Она перекинула ногу через перила и шустро скатилась по ним, намереваясь успеть ускользнуть за угол дома, а там можно было забежать за сарай, оббежать его и пнуть Гришкиного наблюдателя. Но дедов Пахомка моментально просёк, что стервец шустр и не даст себя догнать. Воин кинул веревочную петлю на наглеца. Он, то есть Дуня, не успела уклониться, и когда Пахом дёрнул за верёвку, то упала.

— Попался! — радостно заорал Еремей, но в следующий миг уже выругался и жалел, что привлёк столько внимания к поимке злодея. — Ах ты ж! Да что ж тебе не сидится на месте? Позор моим сединам!

— Деда, чего ж ты так орёшь? Я же тихо хотела, а ты…

— Поговори мне! Дал бог внучку! Почему в таком виде? Куда собралась?

— Э-э, так я летучую лодку опробовать. А то лодка моя, а катаются все кому не лень.

— Почему одна?

— Не одна, я с тобой! Думала, сначала лодку возьму, а потом сразу за тобой отправлю. Вон и Гришенька мой бежит. У него здесь постоянное дежурство. Как только я выхожу, так он сразу узнаёт.

— Ты… чую, что недоговариваешь, — засомневался Еремей.

— Деда, пошли уже, а то народ собирается… будут потом про тебя болтать невесть что.

— Это чего же про меня сказать такого можно? — опешил боярин.

— Озверел, скажут, славного отрока за шиворот держишь.

— Гришка, и часто она так одевается?

— Еремей Профыч, впервые вижу!

— Ну-ну!..

— Вон моя лодка! Идемте забирать! — Дуня рванула вперёд, но остановилась и попросила: — Деда, давай ты, а я в сторонке постою.

Боярин потянулся было дать ей подзатыльник, но рука не поднялась. Грозно нахмурившись, больше сердясь на самого себя, чем на егозу, Еремей Профыч велел погрузить лодку на розвальни. Воины придерживали её, пока ехали к реке, а потом настал момент, когда надо было решить, кто покатится на ней.

— Я, — приготовилась Дуня.

— Погоди, дай мои ребята обкатают.

— Деда, ну почему у меня моё же отбирают? Это нечестно!

— Помолчи, а то я того самое…

— Оу, ты останавливался по пути на постоялом дворе «того самого», — засмеялась она.

— Кхе-кхе, — поддержал её Еремей, вспомнив говорливого хозяина постоялого двора.

— Дедуль, я покажу, как надо…

— Погодь, говорю…

— Вот сюда встать, за эти держалки держаться, парус повернуть и-и-и-и-и…

— Ах ты ж, лиса! За что мне такое наказание!

— Держите её! Убьётся же! Вот бедовая девка!

Гришка первый рванул за боярышней. Он с самого начала пытался держать ладью, подозревая, что Евдокия Вячеславна обхитрит боярина и сделает по-своему, но Пахомка так раскорячился, что не подойти было.

— Гришка, не смей! — рявкнула Дуня, когда почувствовала, что кто-то ухватился за буер. Лодку дернуло и боярышня не увидела, как Гришка одним движением отвязал непонятный мешок с песком, скидывая его. Мешок должен был служить тормозом.

— Боярышня, да куда ж ты без меня, — взмолился он.

— Жрать меньше надо! Ладья двоих не вытянет! Сгинь! — ей хотелось пнуть его ногой, но все силы уходили на то, чтобы держаться.

— Ничего, вытянет, — забираясь внутрь, просипел Гришаня, и поднявшись, встал позади боярышни, помогая ей управлять парусом. От ветра ли или от уверенного хвата воина и наилучшей позиции паруса, но ладья рванула вперёд.

— А-а-а-а, — счастливо завизжала Дуня.

— А-а-а-а, — застонал Еремей Профыч, в ужасе смотря, как несётся неизвестно куда его кровиночка. — Догнать! Догнать! — хрипел он и бросился к саням.

— Не жмись ко мне! — немного отойдя от восторга, пихаясь, прошипела Евдокия. — Я из-за тебя ничего не вижу.

— Да куда ж мне деться? — начал оправдываться Гришка.

— Куда мы катимся?

— Не знаю.

— Гришка, чтоб тебя…

— Евдокия Вячеславна, мне что-то в глаз попало.

— Так мы что, вслепую дуриками несёмся?

— Почему дуриками?

— А-а-а, за что мне это? Мир полон идиотов!

— Боярышня, я не нарочно…

— Надо тормозить… — она попробовала нащупать мешок с песком, но его не было. Впрочем, у нее не хватило бы рук, чтобы наклониться и воспользоваться им. — Давай тобой попробуем… — предложила Дуня, — …скинем тебя наполовину, и ты будешь якорем!

Она почувствовала, как Гришка замотал головой.

— Евдокия Вячеславна, я слышал, что надо парус по-особому развернуть.

— Давай пробовать, — прохрипела она, чувствуя, что от напряжения сдают все мышцы. Воин начал разворачивать парус, при этом вдавливая её в крепления.

— Изверг, — застонала она.

Какое-то время они продолжали катить, лязгая зубами из-за неровностей льда. Дуня надеялась, что они влетят в сугроб и на этом экстремальное скольжение прекратится, но княжьи люди расстарались и далеко вперёд расчистили снег.

— Давай падать, — предложила Дуня. — Я больше не могу.

— Погоди, боярышня, кажется, у меня получается.

Евдокия почувствовала, что лодка начала выполнять что-то вроде фигурного скольжения. Чуть-чуть вправо, плавно влево, потом вписались в поворот и покатились боком, выбивая фонтаном легкий снежок и парус завалился.

— Уф, жива… — простонала накрытая парусом Дуня. — Гриш, ты живой?

— Не-а, кажется, я умер и заново родился. Евдокия Вячеславна, это же невероятно! Такая скорость… мой дух окрылен... Я хочу ещё…

— Только без меня, — начиная выбираться, проворчала Дуня. — Меня окружают скорбные умом… — она замолчала, поняв, что зациклилась. — Здесь, наверное, воздух такой, что все делаются болезными на голову… — она вновь осеклась и всмотрелась вдаль. По берегу на скорости мчались всадники и сани.

— Что за идиоты несутся по бездорожью? — буркнула она и чертыхнулась, поняв, что все-таки она крепко приложилась головой. Намотанная на затылке коса смягчила удар, но что-то там встряхнуло.

— Боярышня-я-я-я! — завопил дедов холоп и Дуня замахала руками, показывая, что жива-здорова… относительно… и требуя, чтобы конные и сани остановились, пока не случилось беды.

— Я здесь, Пахомушка! — забубнила она себе под нос. — Спасайте меня! — понимая, что её никто не слышит, Дуня захромала навстречу, брюзгливо повелев Гришке: — Вставай, а то простынешь.

— Евдокия Вячеславна, как же так, — ворчал Пахом, сбежавший с берега на лёд и отряхивавший её от снега. Когда, ломая ивовый кустарник санями, подъехал дед, то она стояла очищенная и заглядывала ему в глаза.

— Накаталась? — грозно вопросил он, пряча трясущиеся руки.

— Ты был прав, деда, это ужас, — со слезами на глазах, призналась она. — Я себе язык до крови прикусила и в голове всё встряхнулось… Пусть другие катаются, а мне саночек с горками достаточно. Видно, старею я, и не по мне такие развлечения.

— У-у-у, дурная твоя головушка, — просипел Еремей, обнимая её, а потом пообещал, что когда-нибудь собственными руками придушит или спустит в прорубь за такие выкрутасы, но сейчас пожалеет.

— Деда, а кто это там скачет? Дорога вроде в стороне… Ты кого-то с собой позвал?

— Никого я не звал… Рванул за тобой, не помня себя…

— Боярин, вроде князь Юрий это, — подсказал один из его холопов.

— Князь? — удивилась Дуня. — И куда это он без сопровождения? Ай-яй-яй. Непорядок, надо исправить это. Деда?