Глава 24.

— Кхм, кхм, кхм… мда-мня… — Еремей Профыч покашлял и почмокал губами.

— Деда, ускачет же! — теребя его за рукав и подталкивая к саням, начала ныть Евдокия. Её роста уже не хватало, чтобы следить за удаляющимся всадником. — Уйдёт же! — азартно воскликнула она — и получила в лоб. Не больно, но обидно.

— Думай, чего сказываешь! Князь тебе не добыча. Коли заметит нас, то на ленточки порежет.

— Деда, нельзя упускать шанс разобраться в здешних хитросплетениях!

— Без тебя знаю, — рявкнул он, — но надо осторожно, — наставительно подняв палец вверх, добавил Еремей. — Князь-то наверняка нас тут приметил, и если мы за ним сразу поскачем, то…

— Да, да деда, преклоняюсь перед твоей мудростью, но нам ещё сани из кустарника вытаскивать. Ты их в самую гущу загнал, как ещё глаза никому не выколол ветками.

Боярин мотнул подбородком в сторону саней, и боевые холопы начали их выталкивать на свободное место, а один из них поскакал искать тропу, по которой уехал князь. Снежный наст был крепким и можно было бы ехать без дороги, как недавно проделал Еремей ;  но ближе к лесу всё могло измениться, и тогда уже ни о какой слежке речи не пойдёт.

— Ладью бросишь? — коротко спросил Еремей.

— А? Лодку-то? Будь она сто раз неладна! — в сердцах воскликнула Дуня.

— Гришка твой вцепился в неё, как в бабу, — съехидничал дед.

— Вот ему и отдам… пусть возится с ней, балует, гулять выводить, — весело отозвалась внучка и, подзывая одного из своих воёв, передала:

— Я с дедом поеду, а вы с Григорием ладейку в город верните, да мастеру закажите ещё один парус прикрепить. У брата спросите мои рисунки, там всё понятно показано, как мне думается должно быть.

— А ткань?

— У Даринки возьмете, я ей об этом говорила. Ах да, держи полтинник мастеру за работу!

— Чего это ему платить? Пусть спасибо скажет, что благодаря нашему заказу к нему князь пришёл и такие же ладейки заказал.

— Жадность ещё никого не красила, — нравоучительно произнесла Евдокия, косясь на слаженную работу дедовых воёв, — ты лучше подумай о том, что нам ещё не раз придется обратиться за помощью, а мы здесь чужие.

— Дуняша, садись в сани! — крикнул Еремей.

Она встрепенулась и чуть ли не прыжками понеслась к деду, слыша вдогонку Гришкины вопли, что его забыли. Ей стало смешно и,не оглядываясь, она помахала ему рукой.

Дедовы холопы окружили сани, улюлюкая рванувшемуся к ним Гришке, не ставшему слушать своего подопечного. Дуня сжалилась, извернулась и крикнула:

— На тебе ладья! Я с дедом остаюсь!

— Сядь, а то свалишься, — одёрнул её Еремей. — И где только такую срамную одёжу взяла?

— Мне мама сшила.

— Это был пустой вопрос и ответа не требовал.

— А-а, — понимающе протянула Дуня, обхватывая дедово плечо обеими руками и прижимаясь к нему.

— Вроде в сторону Борисоглебского монастыря едем, — неуверенно произнес он.

— Но почему князь окольным путем поехал туда и один? — тут же задала она вопрос, боясь, что дед решит прекратить слежку.

Еремей промолчал, а вскоре Пахом поравнялся с санями и сообщил, что князь миновал монастырь без остановки и направился в сторону Костино.

— Я не знаю, где это, — с сожалением заметила Дуня.

— Едем туда же, — дал команду боярин и накинул на ноги шкуру. Горячка догонялок схлынула и мороз начал побеждать.

— Деда, тебе такие же штаны, как у меня, надобно. Они хорошо утеплены.

— Я не собирался ездить далече в санях, — буркнул Еремей, но хлопоты внучки по подтыканию шкуры принял с благодарностью.

Ехали споро. До монастыря князь выбирал бездорожье и сани несколько раз проваливались в снег, но потом выехали на расчищенный путь и двигались без проблем.

— Коли с такой скоростью далее ехать будем, то коней загоним, — вскоре начал беспокоиться Еремей.

— Предлагаю сменить их в ближайшей деревне, а на обратном пути вновь обменяемся, — предложила Дуня.

— Глупости говоришь, — отмахнулся дед.

— Почему это?

— Боярин, — закричал возвращающийся воин, посланный вперед, — князь в деревеньку по пути заехал и остановился на постоялом дворе.

— Вот и хорошо, — обрадовался Еремей.

— Мы там можем сменить коней, — обрадовалась Дуня.

— Это вряд ли, да и незачем теперь. Похоже, что князь дальше не поскачет.

— С чего ты решил?

— А иначе не было смысла ему так рано делать остановку.

— Ну-у, я, к примеру, уже проголодалась, может, и он?

— Угу, ото всех скрылся, чтобы пожрать в часе езды от своего дома.

— Ну-у-у, да, — подумав, согласилась Дуня. — Вот ты объяснил и мне всё кажется очевидным, но сама я до этого не додумалась.

— Потому что твоя головушка занята придумками.

— Наверное, так, — не стала спорить она, испытывая мандраж. — Деда, а что мы дальше делать будем? Если зайдём в тот двор, то князь нас увидит.

— Увидит и не обрадуется, но тебя он не узнает, — показывая на её штаны, усмехнулся Еремей. — Пойдешь вместе с Пахомкой.

— Точно, я бояричем прикинусь!

— В такой-то одеже?

— Но все очень добротно и…

— И как из медвежьей берлоги выползла, — с досадой закончил Еремей.

— Простенько, но со вкусом, — всё же возразила Дуня и обиженно отвернулась, чтобы дед знал, как вредно критиковать.

— Так, слушай меня внимательно, — строго произнес Еремей, — я делаю вид, что еду дальше, а ты садишься на коня и въезжаешь с Пахомкой во двор. Дальше во всем слушаешься его. Поняла?

— Деда, так не годится. Скажи Пахому, чтобы он во всем слушался меня!

— Я так и говорю… что? Ты меня запутала.

— Если Пахома сделать главным, то он меня в уголочке посадит и будет охранять, а мы для чего туда идём?

— Ты сейчас вообще никуда не пойдешь.

— Хорошо, ты строг, но справедлив, — тут же сменила тон Дуня и попросила её подсадить на коня. — А за что тут держаться? — немедленно спросила она.

— Слезай! — взъерепенился боярин.

— Деда, я пошутила! — засмеялась она, радуясь, что он взбодрился. — Я знаю, что за уши надо дергать! — добавила она, и понукая пятками животину, направила её к постоялому двору.

Воины весело поглядывали на боярина, но свою службу помнили. Одни остались подле него, другие намеревались сделать вид, что проезжают мимо деревни и все никак проехать не могут, а Пахом обогнал Евдокию и первым въехал на подворье.

Собачий лай стал громче, зато соседские кабысдохи притихли и поддерживали систему оповещения формально. Дуня огляделась и вынуждена была признать, что до постоялого двора трехкамерная изба не дотягивает и о создании почтовых ямов тут не слышали.

Но видно все же надобность у проезжих в остановке тут случалась, поэтому ворота были открыты и гостей встречал юноша, принявший лошадей.

— Обиходь, — коротко бросил Пахом, кидая в руки недоросля копеечку. Потом подумал и добавил ещё.

Дуня довольно шустро сползла со своего конька-горбунка. Высоких тонконогих лошадей или крупных тяжеловесов на Руси почти не было. Все кони были мелкие или совсем маленькие, так что сидеть на них было не страшно с точки зрения человека, готового в любую минуту упасть.

Юноша с любопытством глянул на неё, растеряно задержав взгляд на чистом лице, но дожидаться, пока он что-то сообразит или заподозрит, она не стала, вошла в дом. Как положено перекрестилась, подвинулась, пропуская недовольного прытью боярышни Пахома и… выбрала место в уголке.

В общей зале места было немного, а света и того меньше. В помещении уместилось три стола и за одним расположился князь. Напротив него стояла женщина с девочкой-подростком. Одеты они были добротно, можно сказать с претензией. Лицо женщины сохранило остатки былой красоты, но примечательно в ней было другое — прекрасное и одновременно скорбное выражение лица. Покорность судьбе, смирение, всепрощение и жалость ко всему живому, вот что подметил взгляд художницы. Но личико девочки было посложнее и не читалось с первого взгляда.

Дуня с жадностью вглядывалась в них, пытаясь запомнить лица и услышать, о чём они говорят, но хозяин двора помешал. Он подошел, поставил свечной огарок, предложил горячего кулеша.

— Нормальная еда есть? — недовольно спросил Пахом. — Кулеш мы в дороге сами себе сварим.

— Яйца вареные есть, но сейчас пост, — сухо ответил дворник.

— Неси яйца, — буркнул Пахом и насмешливо добавил: — чтобы наверняка не отравиться.

Дуня не без интереса отметила, как двигается хозяин двора, обходя по большой дуге князя, умудряясь десять раз поклониться ему, и как небрежно встретил их, показывая, что знает себе цену. А всё из-за её простоватой на вид одежды.

Князь недовольно оглянулся на новых постояльцев, дворник тут же подбежал к нему.

— Покажи мне чистую горницу, — велел он.

Дуня разочарованно смотрела, как князь уходит вместе с жёнкой и девочкой. Стоило им скрыться, она поднялась и поспешила следом, а ринувшегося за ней хозяина задержал Пахом.

— Тише, тише, — ласково прошептал он ему, — а то горло перережу от уха до уха.

Дуня прилипла к закрытой двери, но сразу отпрянула. Князь говорил громко и чётко, так что даже прислушиваться не пришлось.

— Что молчишь, Улюшка? Расскажи, как живёшь.

— Покойно живу… — вот тут Дуне пришлось напрячься, так как голос женщины был тихим.

— Муж не обижает?

— … — Дуня предположила, что та замотала головой, отрицая обиды.

— А ты… жалеешь его?

— Как мужняя жена, — громче ответила женщина и даже с капелькой сердитости спросила: — Зачем спрашиваешь, княже?

Дуня больше не сомневалась, что ей довелось увидеть старую княжью любовь.

— Послабление в торговле я его сыновьям дал, а тебе вот… прими. Дочке… твоей… пригодится. Спрячь подале до поры до времени.

«Какие интриги в этом семействе!» — подумала Евдокия и отскочила, услышав шаги.

Через пару мгновений дверь открылась и в коридор выставили девчонку. Пыхтя от негодования и источая недовольство, она сделала пару шагов, остановилась, увидев подпирающую спиной стену Дуню и гордо вздернув носик, сделала вид, что уходит. Но тут же словно бы опомнилась и развернулась:

— Ты чего здесь застрял? — заносчиво спросила она, наступая на хилого юнца, за которого приняла Евдокию.

И боярышня была уверена, что если бы девчонка не опасалась быть услышанной, то вытолкала бы ее кулаками. Похоже, что не только Дуне хотелось подслушать чужой разговор. Но чего уж теперь. Однако, наглость девочки Евдокии не понравилась и она решила отплатить той же монетой.

— Да как ты смеешь?! — огорошила она её, отталкиваясь от стены и грозно наступая. — Поклонись, невежда!

— Что? — опешила девчонка, но быстро справилась с растерянностью и ответно напустилась на заносчивого пацана: — Да ты знаешь, кто я? — гордо вздернув подбородок, с потрясающей высокомерностью спросила девчонка.

— И кто же? — уже не сомневаясь, что видит перед собой незаконнорожденную дочь Юрия Васильевича, Евдокия встала напротив неё, смотря ей в глаза. — Ну же, скажи мне, — стараясь не спугнуть, чуть мягче спросила она, но княжья дочурка замешкалась, почуяв перемену в странном юноше, сделала шаг назад. — А то прикажу сечь тебя за самозванство, — пригрозила Евдокия, отслеживая её реакцию.

— Я! — гневно отреагировала девчонка на дерзкие речи нахального юноши, — я…

Дуня уже поняла, что глупышка сейчас заявит, что она княжна, но дверь распахнулась, являя рассерженного князя.

— Кто здесь? — рявкнул он.

Девчонка шарахнулась в сторону, намереваясь сбежать, но за углом увидела Пахома, придерживающего хозяина двора и застыла, раззявив рот от страха. Ужас сковал ее. Дуня даже на пол посмотрела, не обмочилась ли она. Такая метаморфоза ей не понравилась. Слишком резкий перепад получился от бойкой, даже нагловатой девочки к трусоватой. Но князь ждал ответа, яро сверкая глазами:

— Боярышня Евдокия Доронина туточки, — со вздохом ответила Дуня и даже приподняла наползшую на глаза мурмолку, подходя к Юрию Васильевичу, чтобы он разглядел её.

— Ты? — он подался вперед и даже наклонился. — Ты что здесь делаешь? Что за вид?!

— Так я на летучей ладье катилась… — у Евдокии мелькнула мысль соврать, что на лодке досюда докатилась, но настроения было поганое, как и ситуация. Это ж надо было сразу попасться на глаза.

Князь уверен, что о грешках его юности никто не знает, и может захотеть решить вопрос с неожиданной свидетельницей кардинально. С него станется махнуть сабелькой и сказать, что так и было. Вот только от этого всем будет хуже… особенно ей. Евдокия открыто посмотрела на разъярённого Юрия Васильевича и буднично произнесла:

— Княже, мой князь обеспокоен слухами о твоих наследниках.

От её слов даже муха возмущенно зажужжала, почувствовав, как увязла в потяжелевшем воздухе.

— Он… он знает?

Евдокия развела руками и состроила сожалеющее лицо, хотя хотелось облегченно выдохнуть. Только что она нейтрализовала возможную мысль Юрия Васильевича о ликвидации ненужного свидетеля.

— Все знают, а кто не знает, тот подозревает, — как можно спокойнее сообщила она ему.

Преувеличила, конечно, но не только ради своей пользы. Юрий Васильевич действительно уже привлек к себе внимание и вопрос времени, когда вокруг него закрутятся интриги, хотя в Москве уже началось. И хотя разговоров идет больше о женитьбе брата (Андрея), но бояре перебирают всех князей.

— Но у меня только одна… — слово дочь застряло в горле князя.

Он ещё в детстве, сидя с бабушкой в осажденном роднёй[8] городе, поклялся себе, что все сделает для того, чтобы избавить Русь от толпы наследников. Неважно, взойдёт ли он сам на престол или встанет по правую руку брата. Но, будучи юн годами, влюбился.

Ему помогли опомниться, и он повторил данную себе клятву и до сих пор не женился, чтобы с его стороны не было наследников. Брата Ивана отец учил тому же.

Евдокия ждала, что князь договорит, но выражение его лица изменилось, а сам он промолчал. Она закусила губу, не зная, как его вывести на разговор и показать, что вокруг него что-то зреет и с этим надо разбираться, не дожидаясь, когда вызреет беда. Дуне даже хотелось ещё чем-нибудь огорошить князя, чтобы подтолкнуть его, но тут он спросил:

— И ты знала, что у меня есть… — он вновь не смог произнести слово «дочь» даже с пояснением «незаконнорождённая».

— Оу, я-то как раз не знала по младости лет. Иван Васильевич, узнав, что я везу к тебе Пушка, попросил меня поберечь тебя от боярышни Лыко-Оболенской, — честно призналась она. — И не зря, хочу тебе сказать — Еленка бойкая особа!

— Я заметил… — князь склонил голову, стараясь лучше разглядеть Дунину одежду, а потом отступил, приглашая её войти в горницу.

— Княже, не сочти за наглость, но твоей… девочке неплохо бы послушать наш разговор.

Он удивлённо вскинул брови и недоумённо посмотрел на замершую в двух шагах дочь.

— Она мала и ничего не знает… — поморщился князь.

— Она в курсе всего, — жёстко отрезала Евдокия, заставляя Юрия Васильевича удивиться и напрячься, — и делает очень нехорошие выводы, которые погубят тебя и её саму.

Недовольный её словами князь сжал челюсти, но махнул рукой, и Дуня посторонилась, пропуская девчонку в горницу, где всё это время оставалась её мать. Войдя следом, она с интересом принялась разглядывать возможную княжну при свете свечей. Девчонка была выше неё ростом и определенно превосходила красотой. Во всяком случае Дуне понравился её прямой тонкий нос, широко поставленные глаза, пухлые губы и округлый подбородок.

Та тоже воспользовалась светом и поглядывала на Дуню, только сейчас понимая, что видит перед собой не недоросля, а юную девушку.

Евдокия перевела взгляд на встревоженную женщину и приветливо кивнула ей. Незнакомка ответила на приветствие только после того, как князь кивком дал разрешение.

— Говори! — велел он Дуне, перекрывая выход.