Глава 26.

Евдокия выбежала, оставляя подавленных Ульяну с дочерью в горнице. Дуня пыталась сочувствовать им, но не видела в них жертв. Прошло пятнадцать лет! У Ульяны есть семья и князь все эти годы поддерживал ее, а у нее лицо великомученицы. Дуня пожалела, что не спросила у Ульяны есть ли у нее ещё дети и любит ли она их так же, как Александру, но не возвращаться же. Девчонка тоже не вызывала симпатии. Конечно, во многом виновато воспитание, но не приведи господи дать ей в руки власть.

Дуня торопилась, надеясь догнать князя и как бы ненароком высказать давно вызревающие важные мысли, а ещё расспросить его о житье-бытье, особенно по утрам. Она галопом пронеслась мимо бледного хозяина двора, выскочила во двор и мимоходом отметив поваливший валом снег с приготовленной к его уборке лопатой, поискала глазами дедова холопа и не найдя, крикнула:

— Пахом!

— Тут я, боярышня, — отозвался воин.

— Где тут? — завертела она головой. — Нам ехать… — она не договорила, увидев князя, выводящего из конюшни своего коня и спешащего за ним Пахома.

— Ой, княже! — встрепенулась Евдокия. — Тут такое дело, ты погоди…

— Что ещё?! — гневно сверкая глазами и излучая сердитость, он вскочил на коня. Животинка даже возмущенно глаз скосила, чтобы посмотреть, чего это на неё так зверски взгромоздились, как на не родную.

Евдокия сделала шаг назад, понимая, что у князя полным ходом пошёл откат в настроении, а недавний разговор подлил масла в огонь. И ей бы промолчать, но когда ещё выдастся возможность перекинуться с ним словечком!

— Подожди меня, княже, — попросила она без всякой надежды, ожидая, что он проигнорирует её и ускачет.

Но Юрий Васильевич ожёг её гневным взглядом, тяжело задышал, раздувая тонкие ноздри, сжал в руках плётку, и Дуня попятилась. Она испугалась, но как с ней всегда бывало, когда ей становилось страшно, её захлестнули эмоции, и ничего не соображая, она обиженно закричала:

— Думаешь, мне больше всех надо? Думаешь я для себя стараюсь?

— А для кого? Для меня? — вызверился он, подмечая, как помогший ему в конюшне воин подошёл к боярышне и прикрыл собою, как будто перед ним не человек, не князь, а дикий зверь.

Этот поступок сильно задел князя. Юрий хотел выплюнуть в лицо наглого воя, что не обидел за свою жизнь ни одну жёнку или дитя, но его накрыл туман бешенства и жажда всех рубить… Князь потерял себя в этих чувствах и бешено зарычал.

И тут в лицо ему прилетел ком снега, а потом ещё… и ещё.

— Что?! — взревел он — и следующая порция снега прилетела ему прямо в рот!

— Хватит, боярышня, бежим, — слышал он уговоры, но безголовая девка буквально засыпала его снегом. — Евдокия Вячеславна, да что на тебя нашло, — доносилось до князя нытьё всё того же человека.

— Бешенством заразилась! — рявкнула она — и следующая порция снега досталась княжьему коню.

Князь только-только проморгался, как пришлось удерживать скакуна, а ненормальная подхватила лопатой новую порцию снега и прицелилась в него.

Он грозно взглянул на неё, но эта поганка без сомнений размахнулась и кинула. На его счастье, не добросила. У князя в голове злорадно мелькнуло, что спятившая боярышня выдохлась.

Он направил на неё коня, намереваясь напугать, но болезная резко замахнулась лопатой, случайно сбивая шапку со стаявшего рядом с ней воина, и бормоча под нос что-то ругательное, вонзила полотно в снег, наклоняя черенок в сторону коня.

Её маневр вызвал у Юрия смех, но тут чело боярышни осенила догадка и она, зарычав не хуже него, выдернула лопату из снега, перевернула её и сунула под морду скакуна не черенок, а полотно.

Юрий Васильевич придержал Буяна, от греха подальше, но неугомонная Евина дочь до чего-то додумалась и пообещав, что «Щас всё будет!» подняла лопату вверх, пытаясь её раскрутить над собой.

Тут уж верный друг и товарищ, боевой конь не выдержал и встал на дыбы. Князь еле удержался и не видел, как боярышню оттащил за шкирку её холоп.

— Бешеная! — ругался Юрий Васильевич, сжав бедрами бока коня. — Кобыла необъезженная! — ворчал, крутясь на месте и успокаивая Буяна. — Вот ведь достанется кому-то эта волчишка… — предвкушая чужие мучения и отплевываясь от таявшего на лице снега, усмехнулся. А тут ещё он увидел, как старый воин прямо в лицо боярышни сыпанул снега, чтобы она прекратила воевать и угомонилась. Князь почувствовал себя отомщённым и с удовольствием наблюдал, как недавняя умница и отчаянная воительница отфыркивалась, пытаясь одновременно ругаться и чиститься.

— Пахом, ты вообще за кого? — наконец сформулировала она своё возмущение, требовательно тыча в воина.

— Драться нехорошо, — наставлял он её, косясь на князя.

— Я не дралась, я защищалась! Ты же видел, как он на меня!..Скажи, видел? И где ты был, когда я тут одна?

— Евдокия Вячеславна, не дури, князь на тя смотрит, — развернул он её и встал рядом.

Дуня посмотрела на Юрия Васильевича и почувствовав, что угрозы больше нет, позволила себе обиженно заморгать и нахмуриться, но князя это рассмешило. Он так заразительно рассмеялся, что ей тоже стало смешно. Они хохотали, выплескивая свои эмоции и тыча в друг друга пальцами.

— Ну и чего ты хотела мне поведать? — вполне доброжелательно спросил он, чувствуя, что недавняя злобная муть перегорела в нём, растаяла вместе с попавшим в лицо снегом.

— Пахом, коня мне! — гордо велела Евдокия, а сама подошла поближе и начала говорить: — Княже, давай закроем тему твой дочери.

Он недовольно засопел, исподлобья наблюдая за ней.

— Понимаю, неприятно, — сочувствующе поддержала она его, — но знаешь, дети тоже родителей не выбирают, а среди них бывают ещё те засранцы… ой, я не про тебя,княже… — спохватилась Дуня. — Ты отличный родитель!

— Да?

— Ну конечно! — искренне воскликнула она, и чтобы он не сомневался сразу привела пример: — Вот меня воспитывают и воспитывают, покоя нет от этих воспитателей, а ты раз в сто лет в обед примчался… Ой, что-то не то я говорю, а все потому, что ты смотришь на меня так грозно, вот и…

— Боярышня, залезай, — встрял Пахом, — давай подсоблю.

Дуня, красуясь, ловко воспользовалась сложенными в ступеньку руками воина и сразу поняла, что поторопилась и не ту ногу подняла, чтобы сесть. В результате, чтобы не упасть, ей пришлось садиться так, как уж пришлось… задом-наперёд.

— Ничо, бывает, — успокоил её Пахом, помогая слезть и сесть по-новой. Князь тактично промолчал. Все же боярышни не ездили верхом на лошадях, разве что недавно Лыко-Оболенская всех удивила.

Юрий Васильевич взял под уздцы Дуниного мерина и задал темп.

— Ну, так что об Александре? — напомнил он.

— Для начала я хочу тебе выказать своё уважение, — начала с другого Евдокия.

— За что? — напрягся он, ожидая подвоха.

— За то, что ты в первую очередь думаешь о нашей земле, а потом уж о себе.

Князь удивленно посмотрел на неё, но боярышня была серьёзна и даже приложила руку к груди в благодарном жесте. Он криво усмехнулся и неожиданно с горечью произнёс:

— Ты уже поминала об этом… не думал я, что кто-то из бояр способен понять меня… все только и знают, что под себя грести.

— Большинство всё понимают, — сочла нужным успокоить его Дуня, — но не все могут подняться духом настолько, чтобы каждый день своей жизни посвятить всеобщему благу.

— Ты уж меня в монахи не записывай, — смущённо буркнул Юрий Васильевич.

— Не записываю, но думаю, что ты понял, о чём я хотела сказать.

— Понял, чего уж сложного, — он искоса глянул на неё. Боярышня держалась в седле неуверенно и сосредоточенно смотрела вперёд. Ему захотелось сказать, что не даст ей упасть, но подумал, что это будет нелепо.

— Теперь об Александре, — деловито продолжила Евдокия. — Нехорошо получилось, что девочка росла в простой семье, а относились к ней как к княжне.

— Нехорошо, — с сожалением согласился с ней князь. — Мне невдомек было, что Ульяна занималась не воспитанием, а прислуживанием собственной дочери.

— Люди наверняка приметили, что девочке потакают и сделали выводы. Возможно, что кто-то связал её с тобой и пошли слухи… пока ещё невнятные, но… — боярышня многозначительно посмотрела на него.

— Я пресеку слухи о незаконнорождённом ребенке, — жёстко ответил Юрий Васильевич и Дуня поняла, что эти слова предназначены не столько для неё, сколько для великого князя Ивана Васильевича.

Она кивнула, показывая, что передаст их. Возникло неловкое молчание. Дуня с искренним уважением посмотрела на князя и волнуясь, произнесла:

— Ты исполнил свой долг перед правящим братом, — осторожно начала она, — перед всеми нами и будущими поколениями. Ты сделал то, на что не решился твой отец[9]. Низкий поклон тебе за это, — не слезая с мерина, она поклонилась. — Но не печалуйся о своей судьбе. Княже, ты очень многое можешь сделать для простой девочки Александры, для её детей и внуков.

— Дать им денег? — иронично спросил он, смотря вдаль и сжимая поводья в кулак.

— Создать им возможность возвыситься за счет своих умений и знаний, — медленно и чётко проговорила Евдокия свою очень важную мысль. Её идеей было устроить социальный лифт руками Юрия Васильевича. Не для дочери, которая ничего собою не представляла и которую он принял решение забыть, но для внуков.

— Не понимаю, — князь раздражённо мотнул головой.

— Всё очень просто. Сейчас у нас подняться наверх могут только воины и то у них на пути много сложностей.

— На то они воины, чтобы преодолевать.

— Не спорю, но частенько их успех зависит от удачи, а не от упорства и честности.

— Да уж, бояре никого не любят возвышать, а князю не разорваться, да и князья уже не те… — разоткровенничался Юрий Васильевич и в который раз бросил внимательный взгляд на юную Евдокию. Она волновалась и теперь была сосредоточена на беседе с ним, позабыв о своем неловком положении на мерине.

— И тут ты прав, — ловко похвалила она его, заставляя усмехнуться, — но кто может решить эту проблему?

— Разве это проблема, которую надо решать? — иронично спросил он, продолжая разглядывать её. А она перестала пытаться держаться за луку седла и начала помогать говорить себе руками:

— Бояре мельчают так же, как князья. Ой, только не подумай, что я о тебе или Иване Васильевиче, — после демонстративного изображения на пальцах, как люди мельчают, она замахала ладошками, как будто перечеркивает сказанное.

— Хм, не буду спорить с тобой, — засмеялся Юрий Васильевич, повторяя её недавние слова.

— Так вот, бояре мельчают помыслами, но хватка у них только крепче становится.

— Ты ж сама боярышня, так за что не любишь боярство? — насмешливо спросил Юрий Васильевич.

— Люблю и уважаю, но только тех, кто помнит о своём долге.

Князь промолчал, но его выражение лица ответило за него :  он прекрасно понимал, о чём говорит Евдокия.

— Но вот ведь как получается, — пыталась она разъяснить ему то, что он лучше её знал, — многие потомки честных бояр нынче бесполезны и живут, как блохи на собаке.

— Ах-ха, скажешь тоже! — удивился Юрий и намного тише добавил: — Но как же верно!

— И ничего с этими бесполезными не поделать, коли они ловко присосались. Нет у князя инструмента, чтобы сковырнуть такую блоху.

— Инструмента, чтобы сковырнуть… хм, интересно говоришь. Но понимаешь ли ты, что стоит придавить одну блоху, как другие крепче вцепятся?

— И всё же князь придавливал!

Дуне не надо было напоминать, как начавший княжить Иван Васильевич жестоко поступил с именитым воеводой своего отца и как подчистую были вырезаны несколько родов боярских детей. Были ли они в чем-то повинны перед ним или заслужили смерть своими поступками? Неизвестно. Действовала ли столь жестко и беспощадно княгиня-мать от имени молодого князя или его самого поставили в такую ситуацию, что некуда было деваться, но кровь была пролита и все боярство смолчало.

— Не все силой можно решить, — поморщился Юрий Васильевич.

— И это хорошо, — сразу же отреагировала Евдокия, — но как насчет объявления чётких правил, которые со временем станут законом?

— Правил по сковыриванию зажравшихся родов? — усмехнулся Юрий Васильевич.

— Правил по низложению бесполезных и возвышению лучших. Должно быть движение в обе стороны и никакого застоя.

— Движение верх-вниз по иерархической лестнице, — задумчиво повторил князь. — И воспрепятствовать застою.

— Да.

— И ты думаешь, что мои внуки смогут воспользоваться узаконенными правилами продвижения наверх, коли докажут, что достойны…

— Твоя кровь сильна, и они обязательно проявят себя и пробьются наверх.

— Если кровь сильна, то и без меня… — слабо возразил князь, обдумывая слова боярышни со всех сторон.

Она одобрительно кивнула, показывая, что не сомневается в силе духа его внуков и правнуков, но напомнила ему о правде жизни:

— Превозмогая, ожесточаясь, вцепляясь в тяжко доставшуюся власть мёртвой хваткой и переставая видеть добро вокруг себя… —обрисовала она нерадостную картину. Но князь не впечатлился. Его жизнь тоже не мед, но он не жалуется.

— Я думаю, — Евдокия попыталась обратить внимание князя на другую сторону своей идеи, — что если сейчас с сословиями ничего не начать делать, то с каждым поколением разделение будет увеличиваться и станет похожим на кастовое.

— Кастовое? Не понимаю, — сдвинул брови князь.

— Услышала это слово у португальских торговых гостей. Означает породу, которая не может смешиваться с другими ни при каких обстоятельствах.

— Хм, интересно.

— Но нам это не нужно. Это прямой путь к вырождению. А нам было бы хорошо помогать в возвышении умнейшим, выдающимся людям, а недостойных спихивать с Олимпа, чтобы не занимали чужих мест, не тратили попусту государственное время, силы, резервы.

Юрий Васильевич закашлялся, вновь посмотрел на боярышню, пытаясь понять,говорит ли она по своему разумению или это слова брата, великого князя, а может племянника. Он тот ещё умник.

— Всё это непросто, — ничего не решив, нехотя произнёс он. — Для начала надо разобраться со статусом бояр и князей, присягнувших брату, прописать в грамотах различия дворян и боярских детей.

— Ну, с дворянами действительно хаос, а что неясного в боярского детях?

— Неясно с потомками боярских детей, которые осели на земле и успешно хозяйничают, откупаясь от службы. Не забывай о торговых гостях, посадских и…

— Да, да, тут надо наводить порядок, — с охотой согласилась Дуня, — но главное прочертить вертикаль, по которой человек из любого сословия мог бы подниматься вверх, — повторила она, надеясь услышать, что князь скажет насчёт продвижения её идеи.

— Надо думать, — поняв, что боярышня ждёт его ответа, он ответил ей как смог. — Пока одни вопросы.

— Главное — начать думать, — не отступала Дуня, — или задавать вопросы вслух, а ответы сама жизнь подскажет.

— Например? — со вздохом спросил князь.

— Каким образом может возвыситься купец? — Евдокия вспомнила, что отчим Александры из купеческого сословия и этот пример будет интересен князю.

— Ну и каким? — оправдал он её ожидания и позволил вновь втянуть себя в обсуждения. — Воины всегда будут поминать ему, что он из купцов и боярин из него будет ущербный!

— А если он посвятит свою жизнь тому, чтобы помогать калечным воинам? Или раз за разом станет доставлять из дальних стран важные для нас сведения? А может,на его деньги будут строиться хлебные хранилища?

— Хм, достойная жизнь... — неопределённо заметил князь. — Ну, а что должен сделать хлебопашец, чтобы возвыситься? Вырастить много хлеба и накормить им всё княжество? — пошутил он.

— Вот именно! Придумать, как вырастить столько зерна, чтобы больше никто никогда не голодал.

— Ладно, вижу, что ты выдумщица, но мысль твою понял, — вздохнул Юрий Васильевич.

— Можно начать с малого, — предложила Дуня.

— Это как?

— Ввести награды для всех. Воинам за отвагу, боярам за проявленный ум, дьякам за порядок в делах, купцам за радение об обществе, розмыслам за полезные изобретения…

— Крестьянам не за что, — хмыкнул князь.

— Растить хлеб — огромный труд! Мы все зависим от крестьянского труда.

Юрий Васильевич потёр переносицу, чтобы скрыть накатившую грусть. Ему вспомнились слова отца, что их земля щедро полита потом и кровью. Он учил беречь хлебопашцев и раз в лето брал его со старшим братом в поле, чтобы они не только кровью были связаны со своей землей, но и потом. А бабушка и мать смеялись над отцом, говоря, что знати невместно рядиться в простую рубаху и утруждать спину. Им вторили некоторые бояре.

Вспомнив о бабушке, Софье Витовтовне, Юрий перескочил мыслями к словам Евдокии о её родстве с рюриковичами.

— Зачем ты солгала, что в тебе кровь моих предков?

— Нисколечко не солгала! Я тебе более скажу, что во мне, как и в тебе, есть ещё кровь гедеминовичей.

— Врёшь!

— Княже, я всегда говорю только правду, — обиделась она. — Но ты, видно, забыл, что речь идёт о незаконнорождённой ветви. Уж прости, но гуляли наши предки не в пример нам.

Юрий Васильевич долго не возобновлял беседу, а потом хмыкнул и посмотрев на боярышню, молвил:

— А я верю, что в тебе княжеская кровь.

— Ой, княже, да во мне и капелька от базилевсов есть! — похвасталась она, небрежно отмахиваясь ладошкой.

Юрий успел заметить аккуратно подстриженные и округленные ноготки, тонкие пальчики боярышни. Он чуть было не поймал её руку, чтобы рассмотреть поближе, потрогать… и как нарочно ему вспомнилось, как Евдокия заглядывала ему в глаза, когда упала во дворе, а он её поднимал. Её тревожащийся за него, внимательный взгляд ещё тогда запал ему в душу. Он тогда подумал, что она такая юная, а взгляд её совсем не наивный. Князь резко отвернулся от Евдокии и сердито воскликнул:

— Ну, уж это точно лжа! Откуда тебе знать?

Она с удивлением посмотрела на ни с того ни с сего озлившегося Юрия Васильевича, с лекарским интересом отметила, что он дёрнул ворот, словно бы ему стало жарко и продолжила, как ни в чём не бывало:

— Мне мама рассказала о связи с базилевсами, а я своим деткам расскажу. Лжа или нет, но интересно же! — обаятельно улыбаясь, пояснила она и князь позабыл, что только что сердился.

— Так, кто это там скачет? — буркнул он, вглядываясь вдаль. — Держись позади меня. Эй, как тебя… Пахом? Последи за боярышней.

Дуня пригляделась в снежную завесь и обрадованно воскликнула:

— Это всадники и сани! Наверное, мой дед!

— Ну, вот и хорошо. Сдам тебя ему.

— А…— только сейчас Евдокия сообразила, что не успела спросить про утренний моцион князя.

И как спросить? Не скажешь же ему в лоб, что он по утрам дурак дураком и она подозревает, что его травят.

Тут надо деликатно, чтобы не поднялся переполох. А с князем как на вулкане. И уж точно не вдогонку спрашивать. Она смотрела, как Юрий Васильевич перекинулся парой слов с подъехавшим дедом и пришпорил коня. Аудиенцию можно было считать завершённой.

Евдокия мечтательно посмотрела на небо, впитывая красоту медленно опускающихся снежных хлопьев, но Пахом подозрительно заспешил к своему боярину-батюшке и ей пришлось обогнать его, чтобы первой поведать об итогах встречи :  всё же нервы деда надо поберечь …

— Деда-а-а! — закричала она, когда поняла, что ушлый Пахом таращит глаза, чтобы поперёд ее привлечь внимание своего боярина. — Деда-а-а, у меня вся спина мокрая! Пахомка мне снег за шиворот насыпал!

Холоп в изумлении развернулся, попытался оправдаться, а Дуня в этот момент обогнала его, да ещё специально головой мотнула так, чтобы косой ему по носу заехать.

— Рассказывай, — велел Еремей, усаживая её в сани и накрывая овчиной.

— По делу об отравлении князя ничего не узнала.

— Тьфу на тебя! Нахваталась у Семёна казенщины! Ты говори обо всём, а я сам разберу, что пришить к делу, а что в землю зарыть.

Евдокия хмыкнула, услышав дедово «пришить к делу». Всё же папочки плотно вошли в чиновничью жизнь и канцелярский язык набирал обороты!

О встрече с князем без утайки рассказала на ушко. Самостоятельно определить, что важно, а что неважно,она не смогла.

— Хм, я разузнаю из каких мест эта Ульяна и что там за семья. Может, её муж чего задумал?

— Деда, ему больше всех радеть надо за здоровье князя.

— Но,может, он ревнивец, каких свет не видывал?

Дуня в отрицании неуверенно качнула головой, а Еремей надолго задумался и ответил,уже когда подъезжали к Дмитрову:

— Ты права. Не с руки им травить.

— Чего-то оживленно у нас, — заметила Евдокия, сопровождая взглядом стайки хихикающих девиц.

— Мил человек, — обратился к одному из прохожих Пахом, — с чего такая суета? Случилось что?

— Московский воевода прислал команду для турнира! Уж мы им косточки посчитаем! — задорно ответил он горожанин боярину.

— А может, они нам? — засомневался задержавшийся прохожий.

— У нас не одна, так другая команда! Куда им против нас? — авторитетно заявил лоточник, подмигивая девицам.

Евдокия посмеялась над бахвальством горожан и уткнулась в дедово плечо, чтобы народ не узнал в ней боярышню. Однако, удивленный возглас деда заставил её вытянуть шею.

— Гаврила? Как ты тут?