Глава 31.

Но страшнее всего Евдокии было поднять глаза на князя.

А Глафира окинула людей своим фирменным королевским взглядом и изящно поправила ворот. Сделала шаг и вновь подняла руку, чтобы ослабить ворот, словно он мешал ей, но спустя мгновение она прижала ладонь к горлу и беспомощно заморгала. Остановилась, попыталась глубоко вздохнуть, но у неё не получилось. Она посмотрела на Евдокию наполненными ужасом глазами, а потом в них отразилось понимание. Народ почувствовал неладное и затих, следя за каждым жестом Глафиры. Она повернулась к князю и постаралась внятно произнести:

— Зелье… я дала, чтобы не было детей, никого кроме Александры.

Дыхания ей уже не хватало и последнее, что сумели разобрать в предсмертном хрипе стоявшие рядом воины:

— Не желала смерти… обманул…

Её подхватили на руки, но женщина задёргалась и вскоре обмякла.

— Так права была боярышня? — раздался недоумённый голос от стоявших поблизости людей.

— Князя-то отравить хотели! — воскликнула одна из жёнок.

— Глафирка! — громогласно возмутилась Марфа. — Столько лет служила нашему князю!

Евдокия почувствовала, как ранее сковывавший её внутренний стержень куда-то делся,и она обмякла. Успела заметить, как князь подался вперёд, напоминая в этот момент пикирующую хищную птицу, а потом она взлетела и поняла, что её держит Гришаня.

— К маме… — но эти слова были лишними. Милослава уже подбежала и командовала,куда нести дочь.

Слабость Евдокии была мимолетной, но она не спешила вскакивать. Наоборот, закрыла глаза и безвольно свесила руку, пока её нёс Гришаня. А всё из-за того, что боярышня ничего не понимала. Будучи художником, она интуитивно чувствовала совместимость образов Глафиры и того благообразного старика, но даже для себя не находила объяснений самой возможности возникновения связи между этими двумя. Старец был птицей высокого полета,и он замешан в больших делах, а вот Глафира…

— Положи её сюда, — приказала Милослава, — и иди уже.

— А указания? — переминаясь с ноги на ногу и неловко чувствуя себя на женской половине, спросил Гришка.

— Евдокия в беспамятстве, — воскликнула Милослава, хотя видела, что её дочь подглядывает.

— Ну, так-то оно так… — так же громко ответил воин, но тише пояснил боярыне: — без указаний никак нельзя.

Дуня слабо шевельнула рукой, подзывая Гришку и он торопливо наклонился к ней.

— Я Гаврилу Афанасьевича послала ловить сладкоречивого гада, так ты покарауль его, да помоги, чем сможешь. Боюсь я, что обхитрит он боярича и ускользнет.

Милослава встала у прохода, прикрывая дочь.

— Понял, — кивнул Гришка. — Еремея Профыча ставить в известность?

— Ни словечка ему! Коли будет успех, тогда скажем, а пока всё должно быть шито-крыто. Понял? — Евдокия приподнялась и держась за Гришкин кафтан, требовательно посмотрела на него.

— Всё исполню, — азартно отрапортовал воин и выбежал из горницы.

— Мам, подушечку под голову дай, — жалобно попросила Дуня.

— Ты чего устроила? — грозно нависая, зашипела боярыня. — Владыко мёртв, народ поднялся, князя чуть не отравили — и ты тут как тут!

— Но я же…

— А это неважно, что ни при чём и вообще молодец! Как будто ты не знаешь, как слухи расходятся?

— Мам, я же просто котика привезла сюда.

Милослава сердито посмотрела на дочь, потом глубоко вздохнула и велела принести Пушка.

— Вот и говори всем, что кот во всем виноват. Он, подлец такой, про Глафиру тебе намяукал!

— А не придушат его, чтобы он ещё чего не намяукал?

— Мне главное, чтобы тебя не уморили! — воскликнула Милослава и не сдержавшись, зарыдала.

Стоявшая в дверях Еленка бросилась успокаивать боярыню и укоризненно смотреть на Дуню. Той пришлось встать и обнять маму.

— В Москве тож неспокойно, — шепнула Лыко-Оболенская. — Люд поднялся и по брёвнышку разобрал избу, где лекари собирались. У дома бояр Кошкиных толпой стояли и всякое кричали.

— Елена! — сердито воскликнула Милослава, заставляя боярышню замолчать.

Но Евдокия уже расхаживала взад-вперёд, нервно накручивая на палец кончик косы. В голову лезли летние разговоры княжичевых воев о вреде новых знаний, подкрепленные липовыми чудесами. Церковь тогда с запозданием отреагировала на нового проповедника, а всё потому, что дел было невпроворот.

Как раз тогда московская епархия собиралась выпускать первых лекарей, новгородская осваивала нишу общего образования и подготовку собственных теологов для важных диспутов. Фоном продолжалась перестройка быта монастырей, и невольно монахи с монахинями становились учителями жизни. Они обо всем писали в книжицах, приводя примеры своего хозяйствования.

Много споров было в церковной среде насчет театра. Каждое представление требовало согласия и послесловия священника, а это не всякий мог достойно исполнить. А ещё внутренние разногласия в церкви не затихали, отчего случалось много вреда. Вот и забыли, что есть ещё внешние враги, которых не на шутку раздразнили достижения последних лет.

Евдокия с горечью вынуждена была признать, что против православия и возвращающей силу Руси затеяли тихую войну. Но кто мог себе такое позволить? Боярышня остановилась. Она вспомнила, какие хороводы водили округ Новгорода. Казалось, что главными действующими лицами там были боярыня Марфа и великий князь Казимир, но их направляли. Аккуратно, неспешно, но кто-то планомерно выстраивал им линию поведения, и там тоже крутилось всё вокруг православия.

Боярышня зажмурилась, а потом беспомощно опустила руки. Ей не хватало разумения даже с послезнанием увидеть целиком всю картину произошедшего, просчитать ближайшие и долговременные цели. Вот Ивану Васильевичу это по силам, как и его сыну, а ей сложно.

— Доченька, чего мечешься, как зверь в клетке?

— Не могу понять, что происходит! Не знаю, чего ожидать и вообще у меня ничего не получается!

— Как же не получается? Не ты ли сегодня князя от неминуемой смерти спасла? — воскликнула Еленка. — И как прознала-то?

Евдокия набрала воздуха в грудь, чтобы рассказать, как всё сложно было, но молча медленно выдохнула. А Милослава заметила:

— Помните, какие последние слова молвила Глафира? «Не хотела смерти… обманул» — боярыня многозначительно подняла палец вверх.

— А может она хотела сказать «обманула», но ей не хватило сил? — влезла Еленка. — Тут живет ведьма, самая настоящая и зелья варит.

— Нет, Глафира точно сказала то, что хотела…

Евдокия отвлеклась от разговора, вспомнив, что Глафира говорила о детях и Александре. Она ведь хотела сделать князя бездетным! А ещё она знала о дочери Юрия Васильевича …

Боярышня вспомнила капризную девочку — и у неё перехватило дыхание от того, что девчонка походила на Глафиру. Внешне Александра взяла больше от Ульяны, но рост и внутреннее состояние, убежденность в своей неотразимости — от Глафиры.

Дуня чуть не застонала, когда поняла, что Глафира — сестра Ульяны, а значит, тётка Александры. И она не захотела прозябать в глуши, пролезла к князю, умудрилась занять место в его доме и терпеливо выжидала, когда он признает племянницу своею дочерью. А он не торопился, и Глафира решила поднажать на князя.

Наверняка она ходила к ведьме, но без толку. Здешняя ведьма состоит на учёте, если так можно выразиться, у отца Пафнутия.

И тогда Глафира нашла того, кто поговорил с ней, посочувствовал и дал ей порошок, который сделал бы князя покладистее. Возможно, она сначала попробовала его на себе. Всё же не наивная девочка и должна была иметь опаску. Воздействие оказалось приятным и точно таким, как обещалось. Глафира более не сомневалась ни в своём прозорливом уме, ни в доброжелателе и медленно, но верно сводила князя с ума. Ещё пара месяцев — и он перестал бы себя контролировать в период отката, а через полгода умер бы от неизвестной болезни, и измученные сумасшествием князя окружающие облегчённо выдохнули бы.

Дуня посмотрела на маму, объясняющую Еленке, что нельзя ничего брать из рук незнакомых людей и согласно кивнула. Только загвоздка была в том, что князю-то подавали отраву свои люди и как от этого защититься — непонятно.

Глафире не нужна была смерть или сумасшествие князя. Ей наплели что-то о чудодейственном средстве, которое сделает Юрия Васильевича сговорчивее, а может,справедливее, и он признает племянницу дочерью. А вот когда Глафира узнала… стоп!

Евдокия поняла, почему накануне на женщине не было лица! Она узнала, что князь Юрий не признал в Александре даже незаконную дочь. Он вычеркнул её! Во всяком случае, он дал это понять Ульяне и Александре.

И Глафира испугалась, что её мечта останется недостижимой.

Тут ещё Еленка сыграла свою роль, не скрывающая своего желания выйти замуж за князя и нарожать ему детей. Так что Глафира вновь побежала за советом и принесла какое-то более радикальное средство.

Дуня потёрла виски, пытаясь понять, на что надеялась Глафира. Напрашивался один вывод :  эта дамочка подлила то, что не дало бы (по ее мнению) Юрию Васильевичу обзавестись детьми. Неважно, что пообещали ей: бездетность или потерю мужской силы, но в результате Глафира верила, что князь вынужден будет приблизить Александру.

У Евдокии наконец-то выстроилась цепочка, связанная с Глафирой. Осталось убедиться, что яд давал ей тот старик. Никаких доказательств этому у нее не было, но она готова была поклясться, что это он!

В коридоре послышался шум.

— Князь хочет знать, как чувствует себя боярышня Евдокия? — передали женщины.

Все засуетились, не зная, укладывать Дуню на кровать или пусть себе ходит.

— Чего-то я проголодалась, — призналась она — и именно это передали посланнику князя.

Милослава расстроенно всплеснула руками, Еленка засмеялась, а женщины решили, что из-за переживаний все они проголодались.

В трапезной на женской половине было шумно. О Глафире говорили мало, зато о том, кто займёт её место, разговоры не смолкали. Евдокия кусочничила, пробуя пирожки и откладывая их в сторону. Каждый пирожок олицетворял собою версию происходящего и, не получив доказательства, отметался.

— Дуня, ты что еду портишь? — не выдержала Милослава.

— Я? — удивилась она и потянула к себе ржаную калитку, начиненную рисом. В этот момент ей нещадно захотелось калитку с картошкой, но картофаныч завезут только через полвека …  Боярышня вернула калитку на место, так как очередная её версия, что во всём виноваты иезуиты, провалилась. Эти интриганы, как и картошка, появятся через полвека. — Ешь нормально! — глядя на неё, рассердилась Милослава.

Евдокия покивала маме и уставилась вдаль. За соседним столом женщины продолжали спорить, что будет дальше, а боярыня с боярышнями ели молча.

— Мне Юрята сказал, что не отдаст меня князю, — неожиданно произнесла Еленка и потупилась.

— Кто ж его спрашивать будет, — не задумываясь, ответила Милослава и переменилась в лице. — Неужто у тебя с князем сладилось?

Оболенская отрицательно качнула головой и скривив губы, обмолвилась:

— А я рада, что не сладилось. Было бы иначе, так эта сумасшедшая могла меня отравить, и вообще…

— Что вообще? — хмурясь, переспросила боярыня.

— Я хочу любить и быть любимой, а не вот это всё, — начала заводиться Еленка. — Может, князь и хорош собою, но какой-то он снулый. Я уж перед ним и так, и эдак …  а ему всё равно!

— Старый? — сочувственно спросила Евдокия, вспомнив, как о Юрии Васильевиче отзывалась Еленка ранее.

Милослава потянулась дать дочери подзатыльник, но та уклонилась, и боярыня пропустила, как Еленка согласно кивнула на Дунины слова.

— Юрята смотрит на меня — и мне жарко! — призналась боярышня, алея щеками. — Я плечиком поведу, а он глаз не сводит …  и так нам хорошо! Иногда кажется, что вокруг никого нет, только мы с ним одни на белом свете, — Еленка под конец всхлипнула и слезы ручьем потекли по ее щекам.

Милослава слушала откровенные признания Еленки, открыв рот, а Дуня опечалилась. Ей стало обидно за князя, завидно любви меж Еленкой и Юрятой и боязно за последствия.

— Ты совсем стыд потеряла? — очнулась Милослава. — Что скажет твой отец? Ты…

— Мама, оставь её, — тихо попросила Дуня.

— Да как же…

— Ивану Владимировичу с зятем никак не угодишь, — вяло обронила Дуня. — С князем ему никто не даст породниться, а с равными он не уживается. Вот пусть Юрятой командует.

— Не дам я моего любого обижать! — стукнула кулаком встрепенувшаяся Еленка. — Мой он! Правильно ты, Дуняша, меня учила, что мне своё гнездо вить надо и становится хозяйкой. И мне решать, приму ли я в своём гнезде отца!

— Дунька! — ахнула Милослава, поняв каким ветром надуло крамольные мысли недалёкой Еленке. Хотя недалекая разве ж так скоро сообразит, что ее могли отравить из-за князя?

— Ой, слышу меня зовут! — засуетилась Евдокия. — Какие-то новости есть… мне срочно надо…

— Нет, ты мне ответь, чему ты учила честную боярышню? У ней и без тебя ума…

— Мама! — осадила ее Евдокия. — Меня на совет зовут.

— Никто тебя никуда не зовет, — начала говорить боярыня, но увидела в дверях мнущуюся челядинку, смотрящую на её дочь.

— Хорошо, отпускаю тебя, — вздохнула Милослава, — а ты останься, поговорим, — велела она Еленке.

Евдокия подошла к ожидающей её девке.

— Боярышня, внизу тебя «Вепри» дожидаются, — шепнула та, боязливо косясь на грозную московскую боярыню.

— Какие вепри?

— Ну-у те, что на речке играли.

— Ах, эти…

Дуня забежала к себе в светелку, оделась для выхода на улицу, достала из сундука кошель с серебром, и спустилась. Вои князя Юрия окружили команду Вепрей и Гришку с ребятами. Разговор шел на повышенных тонах, но это неудивительно после таких-то событий. Город все ещё был неспокоен, а доносимый ветром тухлый запашок из гридни ясно давал понять, что княжья дружина до сих пор мучается животами. Евдокия не стала медлить и уверенным шагом ринулась в самую гущу.

— Поймали? — грозно спросила она — и сразу же увидела того, за кем посылала охотиться.

Старик, ряженный в богатый иноземный кафтан, был спеленат веревками и привязан к лошади и смотрел на разгорающийся скандал с презрением. Вместе с ним взяли ещё несколько человек.

— Евдокия Вячеславна, он? — спросил Гаврила.

Она кивнула, с трудом отведя взгляд от старика. Увидев её, он ухмыльнулся и умудрился отвернуться, оставаясь в неудобном положении.

— Милостивая боярышня, что же это делается? — возопил один из задержанных. — Нашего пана-воеводу схватили, связали, вещи и бумаги забрали!

— Разберёмся, — строго бросила она, чтобы все слышали.

— Разберёмся, — повторил её слова, подошедший дед со своими холопами.

— И мне хотелось бы разобраться! — угрожающе произнёс Юрий Васильевич, с недовольством глядя на своих воёв и на Еремея Профыча с боевыми. Его взгляд остановился на боярышне, и все притихли.

— А я тут… вот… зачинщика поймала, — со вздохом призналась она. — Он на Москве люд обманывал, выдавая скоморошьи ужимки с воровскими хитростями за чудеса. Он же зло о лекарях говорил, смущал ересью умы горожан, а теперь тут…

Евдокия умолкла, понимая, что при всех не стоит всего рассказывать, да и нет у неё никаких доказательств, одни домыслы. Князь слегка наклонил голову, показывая, что услышал.

— В темницу их! — велел он. — Глаз не спускать!

Дуня еле удержалась от советов по размещению старика. Все же он тот ещё фокусник и сторожить его надо бы во все глаза, но учить князя при всех никак нельзя. Да и как это «во все глаза смотреть», она сама не знала.

— Княже, — услышала она голос деда, — надо бы в Москву их. Коли причастны к смерти владыки…

Юрий Васильевич гневно раздул ноздри, не приемля руководства над собою, и ничего не ответив боярину, резко развернулся и направился к себе. Еремей вытер пот со лба, бубня, что стар он с Рюриковичами общаться.

— Деда, ты не ворчи, а поскорее отпиши нашему князю обо всём. Сам же говорил. И прошу тебя, не забудь помощь команды воеводы Зацепы отметить и нашего Гаврилу.

— И то верно! — подхватился боярин. — Проворонят тут кудесника, а нам потом награды не будет. А ведь расстарались, поймали злодея!

Евдокия неловко улыбнулась Гавриле, взглядом показывая, что деда не переделаешь, сняла с пояса кошелек и с поклоном передала ему.

— Не сомневайся, Гаврила Афанасьевич, дед обязательно упомянет о твоей заслуге в поимке злого вора. Сейчас же прими вознаграждение от нашей семьи за хлопоты.

Находящиеся рядом с бояричем воины поначалу насупились, поняв, что напишут об их воеводе и Гавриле, а об их усердии никто докладывать князю не собирается, но при виде увесистого кошелька их лица разгладились. Евдокия заплатила щедро, прекрасно понимая, что незнакомые воины повысили её репутацию в глазах обоих князей на недосягаемую высоту. Теперь все её домыслы об отравлении Юрии Васильевиче получат подтверждение и более того, допрос поможет явить всю картину вредительства целиком. А она велика!

Попрощавшись с «Вепрями» и Гаврилой, Евдокия торжественно вручила награду Гришане с его ребятами. Пусть они все боевые холопы, а значит, живут на полном обеспечении, но у каждого была своя зазноба, которую надо баловать, и увлечения. Тот же буер, будь он неладен, запал в душу Грише и не отпускает.

Вернувшись в дом, Дуня села за стол и начала писать своё письмо Ивану Васильевичу. Оно получилось длинным, и Евдокия долго сомневалась,не вычеркнуть ли домыслы.

Не посмеётся ли над ней Иван Васильевич, когда прочтёт, что она связывает пойманного старика с тем старцем, который давеча прославился творением чудес на Москве и ругающем достижения лучших людей княжества?

Не сочтёт ли князь неважным подслушанный Карпушкой разговор на постоялом дворе между двумя иноземцами? По её мнению, их осведомленность и негативный настрой никак не вписывался в интересы простых торговцев. Разговор походил на координацию действий двух агентов, но это всего лишь догадки.

А ещё Дуня в своем письме спросила у князя, почему кого-то больше всего обеспокоило не усиление дружины или укрепление стен городов, а развитие лекарского дела, устройство общего образования, достижения молодого Кошкина-Ноги. И не смогла не упомянуть, что старик знал её, и когда увидел придуманную ею лодку с парусом, двигающуюся по льду, то его взгляд изливал ненависть.

«…боюсь я, княже, что оклевещут меня перед тобою! Но знай твердо, что ничего не замышляла и никуда бежать не собиралась и… даже не знаю, чего ещё не делала из того, что мог измыслить тот коварный старик…»

Дуня представила себя оклеветанной и так ей жалко себя стало, что готова была разрыдаться и, если бы не устала, то поплакала бы. Уже вставая из-за стола и разминая плечи, вдруг поняла, что надо написать письмо княжичу и Марии Борисовне.

С тоской посмотрев на лежанку, она вернулась за стол и вновь взялась за перо. Ивана Иваныча уведомила о вражеском воздействии на умы людей исподволь и что этого более нельзя допускать, а княгине расписала, как злодей хитро воспользовался мечтами Глафиры и что жизнь Юрия Васильевича чуть не оборвалась из-за жадности обычной крестьянской жёнки.

Милослава несколько раз заходила в светлицу к дочери, но видя, что та пишет письмо, уходила. А потом и вовсе по её примеру села отписать подругам, чему была свидетелем.

На следующий день все встали поздно. Город вновь был неспокоен, но теперь уже люди каялись, не понимая, что на них вчера нашло.

— Даринка? Ты где? — поднявшись и приведя себя в порядок, крикнула в коридор Евдокия.

— Во дворе она, — крикнули боярышне из конца коридора, — милуется со старым дядькой!