Глава 11

В себя я пришла только в больничной палате, сразу и не поняла где я. Слышался тихий разговор, бабушка и наша соседка Анечка разговаривали.

— Вот как вышло-то… надо было мне Юлю к матери в Париж отправить, все-таки… Эмма очень просила отдать ей девочку, а я боялась остаться одна. Я тогда отправила Юленьку на все лето в спортивный лагерь, а сама поехала просить дочь оставить нас в покое… если бы я отдала ее Эмме, этого бы не случилось… — бабушка плакала, я удивилась, она никогда не показывала свои слезы. И мать моя, значит, в Париже живет?

— Луиза Марковна, вы не расстраивайтесь так. Юля крепкая, она поправится…

— Да разве теперь будет так, как прежде? Разбитую вазу не склеишь ведь…

Большую часть времени я спала, мне кололи снотворное и обезболивающее. Это спасало меня от чувства вины и потерянности. Я понимала, что теперь все в моей жизни изменилось. Я — убийца. Пусть не нарочно, защищаясь, но я лишила человека жизни, и это угнетало меня, жить не хотелось. На мне ни одного живого места не было, вся перебинтована, правые рука и нога в гипсе, лицо сплошь в лейкопластыре. Ногу пришлось прооперировать, потому что перелом был странный, по мнению врачей, мою ногу будто растянули, в трех местах сломав ее. Но я знала, что такой перелом получился от резкого выброса ноги при приеме карате. Врачи скрепили кости скобами, иначе никак.

На пятый день пребывания в больнице я вдруг вспомнила про любимого Никиту, он уже через четыре дня должен был приехать за мной, но я не хотела, чтобы он узнал обо всей этой истории и увидел меня в таком состоянии. Поэтому я попросила Анечку принести мне бумагу и ручку, чтобы написать ему письмо. Прощальное. Душа моя рвалась на части от того, что я больше никогда его не увижу. Аня меня долго уговаривала поговорить с парнем, ведь я не виновата в том, что случилось со мной. Но я не могла. И отдать письмо должна была Аня, моей бабушке Никита теперь не верит.

Писать было трудно, пальцы почти не слушались, но левой рукой я не приучена писать. Старалась, как могла, долго подбирала слова:

«Милый Никита! Прости меня, но я не могу выйти за тебя. Я много думала и решила, что той детской любви между нами больше нет, мы выросли и у нас у каждого своя жизнь. Забудь про меня, забудь про ту нашу детскую клятву. Ты свободен. И не ищи меня, я уезжаю из страны. Нашлась моя мама, она живет в Париже, и я собираюсь к ней на постоянное место жительства. Прости, если сможешь…»

Через три дня Аня пришла грустная, заплаканная. Она долго молча стояла у окна, потом подошла и присела на край моей кровати:

— Я отдала письмо… извини, но мне кажется, что ты все это зря затеяла.

— Отдала и хорошо, — у меня перехватило дыхание от горя, я поняла, что больше мне и жить незачем.

— Хорошо?! Юль ты бы видела, что творилось с парнем! Он сначала не поверил, ворвался в квартиру и проверил каждый закуток, ища тебя. А потом всю ночь просидел на лавочке у подъезда, словно статуя. Я хотела все рассказать ему… только слово тебе дала. Он очень любит тебя…

— Ань, я убийца. Меня теперь судить будут и наверняка посадят. А Никита… он найдет себе девушку, и счастлив будет.

— Как знаешь. Тебе решать.

Да, решать мне. И я решила, что нет мне места в этой дурацкой жизни. Я стала собирать таблетки снотворного, складывая их под матрац. Накоплю побольше, чтоб сразу перестать существовать. Меня пугал предстоящий суд, встреча с родителями убитого мной парня. Думала, что суд обязательно будет на стороне погибшего и его родных. В тюрьму не пойду!

Мне не удалось осуществить свои намерения покончить с жизнью. Я не передумала, просто не знала, что раз в месяц проводят генеральную уборку и меняют матрацы. Так что, мой тайничок обнаружили, и тут же поднялась суматоха. Вызвали бабушку в больницу, она пришла заплаканная и расстроенная, тут же взялась выспрашивать, зачем я собирала таблетки.

— В тюрьму не пойду, — буркнула я и отвернула лицо к стене, не слушая бабулиных стенаний.

Через пару дней после этого, весьма небольшого разговора с бабушкой, ко мне пришел отец погибшего злодея. Он сначала застыл на пороге, осматривая меня с головы до ног, затем подошел к кровати и сел на стул, любезно подставленным одним из его телохранителей. Я же не знала, куда себя деть. «Вот и все… пришел мой конец…» — подумалось мне. Я блуждала взглядом по пуговицам пришедшего, не осмеливаясь встретиться с его глазами. И слов не находилось, лишь закусила губу, боясь, что он заметит, как трясется от страха мой подбородок, заклеенный пластырем.

— Прости… — вдруг услышала я, и в удивлении посмотрела на мужчину. В его воспаленных серо-зеленых глазах металась жалость, и стояли слезы. — Прости, девочка… Это я во всем виноват. Сына вырастил монстром, ни в чем ему не отказывал… Во что он тебя превратил…