Эпилог

Вечером 9 марта 1994 года в ресторане «Советский» Москвы проходило торжественное мероприятие — праздновали 60-летие первого космонавта планеты, дважды Героя Советского Союза, генерал-лейтенанта Юрия Алексеевича Гагарина. Юбиляр, поседевший и полысевший, слегка раздавшийся в ширину, но не растративший своего космического обаяния, встречал гостей у входа в зал с накрытыми столами. Здоровался с ними, с некоторыми обнимался и приглашал занимать места. К ним гостей отводили дежурившие за его спиной официанты. В генеральском мундире, с двумя Звездами Героя и многочисленными орденскими планками под ними юбиляр выглядел представительно и празднично.

Гостей пришло много: космонавты и прочие друзья именинника, артисты и музыканты. Желающих поздравить Юрия Алексеевича набралось столько, что даже такой ресторан, как «Советский», не смог всех вместить. Пришлось сократить список. В правительстве максимально учли пожелания юбиляра (банкет проходил за счет государства), но и там развели руками:

— Юрий Алексеевич, не на улице же столы ставить! Для вас ничего не жалко, но сейчас же март, холодно. Да и как это будет выглядеть?

Но зато из числа артистов в ресторан попали знаменитости первой величины: Магомаев, Кобзон, Антонов, Анциферова, барды Окуджава и Высоцкий, вокально-инструментальные ансамбли «Синяя птица» и «Песняры». Они прибыли с инструментами, поскольку собирались петь для юбиляра. Сценарий вечера сочинили в Останкино, а еще его решили показать в записи по Центральному телевидению. Пусть страна увидит, как чествуют первого космонавта СССР. Да еще такой набор медийных персон! Все приникнут к экранам телевизоров, улицы в городах опустеют.

Поток приглашенных иссяк, и Гагарин растерянно затоптался на месте. Тут к нему подошел молодой мужчина в штатском и что-то сказал вполголоса. Юрий Алексеевич кивнул и направился к эстраде, у которой застыла Ангелина Вовк с микрофоном в руках — сегодня она вела вечер.

— Начинайте, Ангелина Михайловна, — сообщил ей Гагарин.

— Не приедет? — спросила популярная ведущая.

— Будет позже, — успокоил ее юбиляр. — Задерживается на работе. Просил начинать без него.

Вовк кивнула и поднялась на эстраду.

— Дорогие друзья! — объявила в микрофон. — Мы собрались сегодня здесь, в этом зале, по замечательному поводу…

Разговор Вовк с Гагариным не остался незамеченным гостями. Многие догадались, о чем говорил первый космонавт с ведущей. На вечере ожидалось присутствие Председателя Президиума Верховного Совета СССР и Генерального секретаря ЦК КПСС в одном лице. С юбиляром глава государства дружил, поэтому слух, что он непременно будет, ходил в узких кругах. Те же, кто знал генерального лично, а такие в зале имелись, разглядели за одним из столиков его семью: женщину лет сорока и двух сыновей. Старший был одет в мундир курсанта военного училища, младший — суворовца. Оба сына генерального выбрали стезю офицера. Имелась у него и дочь, но ее в зале не наблюдалась — маленькая еще.

Генеральный секретарь занял свой пост относительно недавно, после смерти Андропова в 1992 году.[85] Тогда вся страна вздрогнула от неожиданности. Новый генеральный оказался возмутительно молод, всего-то 44 года, и на фоне прежних кремлевских старцев выглядел мальчишкой. Его официальная биография, напечатанная в газетах, умещалась в два абзаца. Трудовую деятельность начал грузчиком в магазине, был художником в газете, дворником в Москве. Рядовая в общем биография для руководителя страны, если не вспоминать о возрасте. Почти все небожители начали когда-то рабочими. Но в отличие от них будущий генсек успел повоевать на Даманском, получив Звезду Героя в 19 лет. В 1970-м стал инструктором ЦК КПСС и в последующие годы подвизался в аппарате, где последовательно продвигался по служебной лестнице. Возглавлял сначала сектор, затем стал заместителем заведующего отделом, а впоследствии и его руководителем. Членом Политбюро и секретарем ЦК КПСС избран после съезда партии в 1990 году. Тогда многие заметили «юность» нового руководителя, но значения большого не придали. Андропов обновлял партийный аппарат жестко и решительно, и в те годы много молодых заняли высокие посты, хотя будущий генсек выделялся даже на их фоне. Но вот избрание его руководителем страны вызвало немало слухов.

Разговоров было много. Кто-то вспомнил давний эпизод. Едва став инструктором ЦК, будущий генсек взял два дня отпуска и отправился в Батуми, где сел в самолет, выполнявший рейс Батуми-Сухуми-Краснодар. На борту Ан-24 оказались террористы, отец и сын Бразинскасы, пожелавшие угнать его в Турцию. В салон нечестивая семейка протащила целый арсенал: пистолет, гранату и обрез ружья. Только ничего у них не вышло. Едва только, обнажив стволы, они озвучили свои требования стюардессе, как в салоне раздались хлопки. Головы обоих террористов окутали кровавые облачка, и они рухнули в проходе. С кресла в заднем ряду поднялся парень с пистолетом Макарова в руке. Подойдя к убитым, убедился, что они мертвы, подобрал оружие бандитов, разрядил его и спрятал в сумку террористов. Подтащив ее к дверям кабины, спросил у охреневшей от случившегося стюардессы:

— Как зовут тебя, красавица?

— Надя… Курченко, — пролепетала девушка.

— Долго будешь жить, Надежда, — улыбнулся неожиданный спаситель и добавил: — Передай пилотам: пусть ведут борт в Батуми. Сомневаюсь, что с таким-то грузом, — он кивнул на трупы террористов, — нас в Сухуми будут ждать с оркестром…

Самолет в аэропорту встретила толпа сотрудников милиции. Поднявшись по трапу, они замерли, увидав на полу салона два трупа в лужах крови.

— Кито их убил? — закричал майор в мундире, плотно облегавший его круглый, как футбольный мяч, живот. — Как?

— Это я, из пистолета, — пояснил все тот парень. — Это террористы, самолет пытались захватить.

— Сдать оружие!

— Счас, — парень усмехнулся. — Вы кто будете, майор?

— Начальник отделения транспортной милиции Батуми.

— Ну, а я инструктор ЦК КПСС. Вот служебное удостоверение, вот документы на оружие. Ствол легальный, и воспользовался я им правомерно, пресекая преступление.

— Это еще как следствие решит! — пробурчал майор.

— Вы надеетесь вести его в Батуми? — инструктор улыбнулся. — К вечеру здесь будет бригада из Москвы, что-то мне подсказывает, что приедут люди с генеральскими погонами. Так что запасайтесь вазелином.

— Для чиго? — не понял собеседник.

— Говорят, что помогает, когда клизму с патефонными иголками пропишут, — объяснил инструктор. — Вы еще не поняли, майор? На подведомственной вам территории бандиты беспрепятственно пронесли оружие на борт. Два ствола, гранату. В сумке там лежат. Не случись меня в салоне, они б угнали самолет. В Турцию как будто собирались. Да еще б народу постреляли кучу. Там патронов в сумке, как у дурака махорки …

Случай этот натворил немало шума в СССР. КГБ с милицией ходили на ушах. Все вдруг разом убедились, что угнать советский борт к проклятым буржуинам — дело легкое до безобразия. Ведь никто не контролирует ручную кладь у пассажиров, можно пронести с собой хоть автомат. Личный обыск подозрительных? Да о чем вы? Нет такого.

Меры были приняты мгновенно. В аэропортах начали производить досмотр клади пассажиров и нередко — их самих. В салонах самолетов, совершавших рейсы у границ страны, занимали кресла молодые, крепкие парни с пистолетами в подмышечных кобурах. Таким образом удалось предотвратить несколько угонов самолетов. Позже в аэропортах появились рамки, реагирующие на металл на теле пассажиров или в багаже. Рамки спешно разработали советские НИИ, и их стали выпускать серийно. Только все это случилось позже. А пока же у инструктора ЦК, нашумевшего в Батуми, по возвращению его в Москву состоялся долгий разговор с Андроповым. Секретарь ЦК вызвал подчиненного для объяснений. Что они там обсуждали, не известно было никому. Только вдруг доверенный человек Андропова посетил психоневрологический диспансер Минска, где изъял одну историю болезни.

Аппаратчики в ЦК заметили, что доверие Андропова к новому инструктору стало всеобъемлющим. Все его инициативы секретарь ЦК поддерживал. Ситуация в культуре СССР начала меняться на глазах. На экранах телевизоров замелькали новые певцы и композиторы, с полок сняли некогда отправленные туда фильмы, а журналы и издательства напечатали произведения авторов, которых прежде игнорировали. Поменялось руководство творческих союзов. В отношении творцов и исполнителей внедрили принцип: почести и деньги достаются тем, кто востребован народом, а не трется возле генералов от литературы, музыки и прочего художества. Лучшие таланты охотно выпускали за границу — пусть покажут загнивающим в своем капитализме буржуинам образцы советского искусства. Кое-кто не возвращался, но к такому в СССР относились удивительно спокойно. В публикациях на эту тему сообщали, как жили беглецы в Союзе. Удивительно, но получалось, что они отнюдь не бедствовали. Многие имели роскошные квартиры, отличную заплату, дачи и машины. Прочитав такое, труженики морщились: «С жиру бесятся, козлы!» Вдобавок, беглецов в редакциях не забывали, через год иль два к их судьбам возвращались, сообщая, как они устроились в «свободном мире». Получалось, перебежчики больше потеряли, чем нашли. Постепенно такие случаи прекратились. Зачем бежать? Хочешь год-другой выступать перед зарубежной публикой? Нет вопросов. Заработал там немало долларов и фунтов? Заплати налог и спи спокойно, потому что эти доллары никто не заберет. Положи их в банк (советский, разумеется) и сними со счета, сколько хочешь, если снова едешь за границу. Если вдруг понадобятся деньги в СССР, банк приобретет твою валюту за рубли по очень выгодному курсу. Накупил друзьям подарков за границей? На таможне их пропустят без вопросов, если предъявишь декларацию с вписанной в нее суммой долларов, которые ты вывез из страны. А вот станешь эти вещи продавать по спекулятивным ценам, извини, товарищ, но получишь срок.

Разумеется, такие перемены не понравились ряду членов творческих союзов — тем, кто потерял сытную кормушку. Мутной рекой в ЦК КПСС поплыли жалобы. Некоторые были коллективными и подписаны людьми известными в стране, со званиями, наградами. Разбираться с ними ездил молодой инструктор.

— Непонятна мне ваша позиция товарищи, — заявлял собравшимся творцам. — «Искусство принадлежит народу, — говорил Ленин. — Оно должно уходить своими глубочайшими корнями в самую толщу трудящихся масс. Оно должно быть понято этими массами и любимо ими». Следуя заветам Ильича, ЦК партии постановил, что отныне лишь народ решает, чьи произведения его достойны. Вы популярны, вы востребованы — получите гонорары, почести и славу. Нет — идите тренируйтесь. Почему доярка или токарь на заводе на работу ходят ежедневно, где и трудятся до пенсии, литератор же, издавший книжку, может сытно есть и мягко спать, сочинительством себя впоследствии не утруждая. Разве это справедливо?

— Книгу написать — это не коров за сиськи дергать, — возразил ему Георгий Марков.[86] — Сложный, творческий процесс. И бывает, что писатель, сочинив шедевр, без остатка вложит в него весь талант. Ну, а далее писать не получается.

— Сколько таких случаев у вас в Союзе? Перечислите шедевры и их авторов.

— Ну… — замялся Марков.

— Помогу, — сказал инструктор. — Шолохов, к примеру. Правда, сочинил он не одну книжонку, а целых шесть томов — эпопеи «Тихий Дон» и «Поднятая целина». Гениальные произведения. Они написаны давно, но их переиздают, потому что люди Шолохова любят и хотят его читать. Только вот существовавший ранее порядок начисления литературных гонораров оставлял живого классика без денег. Получал всего десятую часть от ставки.[87] Персонально для него пришлось принимать специальное постановление правительства. Но теперь любой писатель будет получать, как Шолохов. При одном условии: если переизданная книга разойдется в магазинах. Нет — придется написать другую. Так что я могу вас успокоить: шедевр не пропадет, и его автор будет жить достойно.

Бурный разговор с инструктором состоялся и в Союзе композиторов. Там дошло до оскорблений.

— Что ты понимаешь в музыке, мальчишка? — воскликнул разъяренный Хренников. — Думаешь, раз сочинил десяток песен, так уже и композитор? Выскочка!

— Композитором себя не числю, Тихон Николаевич, — инструктор не смутился. — Заявления о вступлении в ваш Союз не подавал. И не буду — так же, как в Союз писателей, художников, хотя предложения от них мне поступали. Жаль, что разговор у нас не получился. Вижу, руководство вашего Союза не желает подчиняться воле партии. Доложу об этом секретарю ЦК КПСС. До свидания, товарищи!

— Надо было предложить ему вступить в Союз, — заметил Кабалевский, когда гость ушел. — Теперь последуют оргвыводы.

— Ничего он мне не сделает, — ответил Хренников. — Подумаешь, инструктор! Сам в ЦК пойду. Я лауреат трех Сталинских премий, а вдобавок Государственной. Кто он по сравнению со мной?

Хренников ошибся. Не прошло недели, как вышло постановление Политбюро ЦК КПСС о серьезных недостатках в деятельности Союза композиторов. Спешно созванное правление творческого объединения переизбрало свой секретариат, отстранив от управления Союзом Хренникова и еще с десяток одиозных деятелей. С предложением кандидатур в секретариат на заседании правления выступил все тот же молодой инструктор.

— Мне поручено напомнить вам, товарищи, — заявил в финале своей краткой речи, — что материальные ценности в стране создают простые люди. Те, что трудятся в полях, на стройках, на заводах. Их ударный труд дает всем вам возможность создавать великие произведения. Но раз так, они принадлежат народу, который их и оплатил. И ему решать, чьи творения им ближе и кому какие почести воздать. К сожалению, отдельные руководители творческих союзов, воспарив на лаврах, думают, что это их прерогатива. Дескать, творчество близких нам товарищей мы будем продвигать на сцену, телевидение, радио, а других, нам неугодных, близко не допустим. Негодная позиция! И еще. Особо подчеркну, халтура не прокатит. Если вы решили сочинить произведение об обычных тружениках, то оно должно быть ярким и талантливым. Просто обозначить тему, дав ответ на конъюнктуру — путь неверный. Не поймут и не похвалят. Партия такого подхода не приемлет…

Переменами в культуре все не ограничилось. Изменилась и партийная идеология. Постепенно из нее исчезли догмы, штампы. В городах с домов снимали лозунги с призывами, а то ведь доходило до абсурда. Как вам лозунг «Наша цель — коммунизм!» на крыше здания артиллерийского училища? В дни революционных праздников перестали вешать на домах огромные портреты кремлевских правителей. Да и на демонстрациях их больше не носили. Андропов продавил это решение на Политбюро, объяснив, что население видит в этом возвращение к эпохе культа личности. На идеологические должности в партийных комитетах стали подбирать специалистов, умеющих говорить с людьми доходчиво и просто. Тех, кто лишь бубнил с трибуны фразы из партийных методичек, отстраняли от работы.

В отношении подрастающего поколения упор в стране сделали на патриотическое воспитание. Это было раньше, но работа велась зачастую формально. Подходы изменили. В школах увеличили число часов на начальную военную подготовку. Теперь любой выпускник мог не только разобрать и собрать автомат Калашникова, но и стрелять из него. Девушек учили оказывать первую медицинскую помощь. На каникулах школьники отправлялись в походы по местам боев. В стране набирало силу движение поисковиков. Государство это поощряло, выделяя необходимые средства. Поисковики находили останки погибших солдат, которые позже торжественно перезахоранивали в братских мемориалах. В этом деле молодежи охотно помогали ветераны. Вечерами у костров они рассказали о боях, о том, что пережили в те годы… В серии «Помню» выходили книги воспоминаний фронтовиков, над которыми работали лучшие писатели и журналисты. Проект находился под эгидой ЦК КПСС, и средств на него не жалели. На основе этих книг снимали документальные сериалы и художественные фильмы. Здесь особо отличались белорусы, их киностудию стали шутливо называть «Партизанфильм».[88]

Реформировали армию. Для начала сократили ее численность, перестав призывать солдат по принципу «лишь бы были». Ранее судимым и парням с плохой характеристикой дорогу в армию закрыли. Все два года службы для солдата проходили в боевой учебе. Радикально разобрались с дедовщиной, для уволенных в запас действовали значимые льготы. Список их существенно расширили. Части постоянной боевой готовности состояли сплошь из сверхсрочнослужащих. Им платили, как выпускникам училищ министерства обороны, опытный сержант зарабатывал не меньше командира взвода, а порой — и больше. Престиж военной службы в СССР вырос до небес. Военкоматы осаждали толпы из желающих служить…

Поменялось отношение и к религиям страны. Перестали их гнобить, в частности, налогами. Верующим выделяли землю для строительства церквей и монастырей, и они росли как на дрожжах. Институт научного атеизма перепрофилировали в институт религиоведения, а соответствующие кафедры в вузах упразднили.

— Мы проанализировали судьбы подготовленных на кафедрах специалистов, — объяснил на пленуме ЦК этот факт Андропов. — Выяснилось, что многие пошли в священники. Это что ж получается, товарищи? Мы работаем на церковь? А она ведь отделена от государства. Пусть сама готовит будущих попов. Скажем честно: многолетняя пропаганда атеизма в стране не дала результата. А тогда вопрос: она нужна? Приведу пример из истории царской России. В ней православие было государственной религией и всячески насаждалось. Но когда в 1917 году Временное правительство сделало обряд причастия в армии добровольным, к нему стало прибегать лишь 16 процентов солдат. У нас верующих в три раза меньше в процентном отношении. Стоит ли овчинка выделки и расхода средств? Как нам эти пять процентов помешают строить коммунизм? Да к тому ж они мешать не собираются. Наши верующие — патриоты СССР. Учатся, работают, как прочие советские граждане. Ну, а то, что верят в бога, так это их личное дело…

Разумеется, не все шло гладко. Было много недовольных, и в ЦК летели жалобы. Разбираться с ними ездил молодой инструктор, только вел себя он нестандартно. Первым делом отправлялся в трудовые коллективы, где беседовал с рабочими, членами КПСС и беспартийными. На основе этих встреч писал служебные записки. После них нередко забуревшие секретари обкомов и горкомов теряли свои должности. А в подведомственных им прежде регионах в магазинах появлялось мясо, молоко и прочие продукты. В результате у инструктора в стране и партии сложилась репутация довольно специфическая. Местные начальники его боялись, ненавидели и проклинали. Как-то раз в Тбилиси на него напали вечером на темной улице неизвестные с ножами. Но убить не получилось — под одеждой у инструктора был бронежилет. Легкий, но удар ножа он выдержал. Одного из нападавших инструктор застрелил, а второго, ранив в руку, утащил к себе в гостиницу. Оттуда позвонил в Москву. После этого, заперев в ванной пленника, забаррикадировался в своем номере. Прилетевшее местное начальство не впускал, несмотря на все их просьбы и угрозы, отвечая, что патронов у него в достатке и стреляет он умело. Через несколько часов в Тбилиси спецбортом прилетел спецназ — группа «А»,[89] созданная здесь немного раньше, чем в знакомой нам истории. Взяв инструктора и пленника в кольцо, она вывела их из номера, а затем доставила на аэродром, где уже садились транспортные самолеты с солдатами и офицерами из дивизии Дзержинского. К утру все партийные и государственные учреждения Тбилиси были взяты под контроль. Следом начали работу следователи Генеральной прокуратуры… Результатом стало отстранение от должностей руководителей Грузинской ССР, были сделаны и другие жесткие оргвыводы.

… В 1976 году Брежнев перенес клиническую смерть. И, едва оправившись, попросился у товарищей по партии в отставку. В этот раз ему пошли навстречу, и генсеком стал Андропов. Вот тогда и началось. Аресты, громкие процессы, приговоры… Скверну в партии, торговле, министерствах бывший председатель КГБ вычищал решительно и жестко. Его молодой помощник и здесь заметно отличился. Он не раз в сопровождении бойцов из группы «А» выезжал на задержание больших начальников. Там случались перестрелки — мафия сдаваться не хотела. При таком раскладе правая рука Андропова давал команду: «Работаем на поражение. Живьем не брать!». После нескольких таких расправ (что подробно освещалось в прессе) его начали бояться даже высшие чиновники страны. Имя и фамилию помощника Андропова они произносили с дрожью в голосе.

А народ? Народ рукоплескал. Недовольство властью на местах у многих лилось через край. Ну, а тут дождались, наконец! Ведь одновременно с наведением порядка в управлении в стране пошли реформы. Основные — в экономике. Предприятиям предоставили широкие права, но одновременно и повысили ответственность за результаты их работы. Разрешили деятельность производственных и других кооперативов, уравняв их в правах с государственными предприятиями на снабжение сырьем и материалами. Появились частные предприниматели в области услуг: парикмахеры, фотографы, портные… Многие и раньше занимались этим делом, только нелегально, но теперь их не преследовали, более того, им выделяли помещения, помогали с оборудованием и материалами. Насчет этого партийные комитеты всех уровней получили жесткие инструкции. Колхозникам выделяли в пользование земли для подсобного хозяйства, при желании заняться разведением скота — и луга для выпаса и заготовки сена. Снабжали комбикормом — при условии сдачи молока и мяса государству. Разобрались и с колхозами. Освободив руководителей хозяйств от мелочной опеки, требовали только результат. Дал стране продукции побольше — получи поддержку и награду. Нет? Снимай пиджак и бери вилы в руки. Перекидывать тебя с хозяйство на хозяйство, как оно бывало прежде, более не будут. И плевать на то, что коммунист. С них и спрос построже… Постепенно, но проблема с продовольствием в стране сошла на нет.[90] Многое в стране менялось, и людям это нравилось…

Отметился будущий генсек и на международной арене. В начале 80-х начались инспирированные Западом волнения в Польше. Разбираться с этим в Варшаву Андропов отправил своего верного помощника. Тот, собрав руководство ПОРП,[91] объявил:

— Товарищи из ГДР горят желанием оказать содействие польским коммунистам, для чего ввести на вашу территорию свои войска. А за помощь просят возвратить немецкому государству их земли, которые стали польскими после Второй мировой войны. Обещают навести здесь орднунг. Руководство СССР склонно согласиться с этой просьбой.

— То не можно! — возопил Станислав Каня, возглавлявший в это время ПОРП. — Это наши земли!

— Но до этого принадлежали немцам. А Варшава некогда была российским городом. Мы в Москве об этом не забыли. Шестьсот тысяч советских солдат отдали свои жизни за свободу и независимость Польши. СССР не допустит появления здесь баз НАТО. Так что отдадим ГДР Силезию, а оставшиеся территории присоединим к БССР. Машеров будет только рад. Поляки вас проклянут. Если не хотите этого, начинайте шевелиться. Помощь вам окажем…

Дважды объяснять не довелось. Власти Польши стали действовать решительно и жестко. Заводил смутьянов подмели мгновенно. Адреса, пароли, явки польской службе безопасности были хорошо известны. В этом им неоценимую помощь оказали КГБ и «Штази».[92] Оказалось, что они сотрудничают в этом направлении с поляками давно и плотно. Арестованных судили быстро, без особых церемоний и отвешивали им сроки за измену государству. Разобрались и с костелом. Для начала обрубили ему связи с Ватиканом, а потом и вовсе в Польше появилась независимая церковь. Кто с таким не соглашался, высылали за границу. Почему б и нет? Священников у Ватикана не хватает, многие в Европе не желают принимать обет безбрачия. Ну, а тут готовые ксендзы. Забирайте…

Постепенно Польша успокоилась. В стране прошли реформы, как и в прочих государствах СЭВ[93]. В их столицах тоже появлялся аппаратчик из ЦК КПСС. Экономика стран народной демократии заработала живей и эффективней, что заметно успокоило их население. А попытки Вашингтона раскачать его на бунт пресекались жестко…

Два последних года перед смертью Андропов практически не выходил из клиники. Пересадка почек, а затем гемодиализ… Молодой секретарь ЦК КПСС все это время руководил страной де-факто. Но об этом знали лишь немногие, потому избрание его генсеком для общественности стало неожиданным. Заняв эту должность, молодой руководитель вновь отправился к рабочим и колхозникам. Говорил с ними о проблемах, спрашивал о том, что их волнует и чего б они желали изменить в стране. Обещая, выполнял. Встречи эти освещало телевидение. Такое поведение генсека, необычное для прежних кремлевских руководителей, людям очень приглянулось. Мало этого, молодой секретарь стал устраивать пресс-конференции, на которые могли приехать журналисты даже из райцентров. Стиль таких мероприятий был свободный, их участник мог задать любой вопрос, в том числе и неудобный, и никто его за это не преследовал. Более того, сообщения о непорядках на местах тут же принимались к сведению, и реакция на них следовала быстрая и жесткая.

… Вечер юбиляра в ресторане подходил к зениту, когда в зал скользнули парни в штатском и, стараясь не светиться, заняли места у стен. А затем туда же бодрой походкой вошел мужчина в деловом костюме. Лет за сорок, стройный и подтянутый. Выглядел он моложаво. Только поседевшие виски, да изморозь, тронувшая волосы, выдавали возраст запозднившегося гостя. По проходу между столиками он направился к эстраде, и ведущая его заметила.

— Уважаемые товарищи! — объявила в микрофон. — К нам на праздник прибыл генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, всеми нами уважаемый Борис Михайлович Коровка! Поприветствуем его!

Гости в зале встали и захлопали в ладоши. А Коровка, взбежав по ступенькам на эстраду, повернулся к ним.

— Прошу меня простить опоздание, — сказал, взяв микрофон у Вовк. — Работа… — он развел руками. — Юрий Алексеевич, дорогой, поднимись ко мне.

Гагарин встал с ним рядом.

— Для начала я исполню поручение Президиума Верховного Совета СССР, — сказал генсек. — За заслуги перед Родиной и в честь 60-летия со дня рождения Юрий Алексеевич Гагарин награжден орденом Октябрьской Революции.

Он взял у подскочившего к нему помощника бордовую коробочку, извлек из нее красивый орден и прикрепил его на китель генерала.

— Поздравляю! — он пожал руку юбиляру и обнял его. Затем повернулся к залу. — Такой награды у Гагарина раньше не было, — сказал с улыбкой. — Теперь имеется.

В зале засмеялись. Орденов — советских, иностранных, у космонавта было море, их планки на его груди сияли многими рядами, так что подобрать ему награду было делом непростым.

— Понимаю, что слов хороших юбиляру сказали здесь немало, — продолжал генсек. — Не буду повторяться. Скажу одно, я счастлив, что стою с ним рядом здесь, на этой сцене. О таком я даже в детстве не мечтал. Юрий Алексеевич проложил для нас дорогу в космос, он столько сделал для страны, что перечислить даже трудно. Спасибо тебе, светлый человек! Мне трудно подобрать слова, чтоб выразить свою признательность…

— Так спойте! — раздалось из зала. — Давно не слышали.

От неожиданности все притихли. Коровка обшарил взглядом столики, разглядел улыбавшегося Магомаева с дымящейся сигаретой в руке и шутливо погрозил ему пальцем. В зале засмеялись.

— Спой, Борис Михайлович! — внезапно попросил Гагарин. — Ту песню, что недавно пел у меня в гостях.

— Хорошо! — кивнул генсек. — Но ты останешься со мной и будешь подпевать. Не одному мне отдуваться.

Он обвел взглядом зал.

— Владимир Семенович, одолжи гитару.

Высоцкий встал и принес генсеку инструмент. Тот взял и пробежался пальцами по струнам.

Гагарин подхватил припев:

За своим пультом, обалдев, смотрел на это режиссер первого канала. Поющий генеральный секретарь! Да еще с Гагариным! Нет, он знал, что некогда Коровка выступал на сцене. Архивную запись концерта в честь 25-летия Победы иногда показывали по телевидению. Но это было так давно, режиссер тогда еще в школу ходил. Да, песня «Встанем» неизменно звучала 9 мая по ТВ и радио, но исполнял ее Магомаев. А сейчас… Спохватившись, режиссер дал команду операторам, и две камеры из трех развернулись к залу. Надо снять реакцию гостей. Это будет бомба! Сюжет покажут по всему миру. Там генерального знают и уважают. Хотя многие боятся, до дрожи и мокрых штанов…

Ни режиссер, ни никто другой в зале, да и во всей стране не подозревал, что эту песню генеральный секретарь увидал во сне. Красивый, стройный парень с белыми волосами пел ее в кругу своих родных. Борис его сразу узнал, а после понял, что это прощальный привет из прошлой жизни. Он их более не получит, история изменилась. Тот парень сочинит другие песни. О любви к женщине, к Родине — о чем угодно, но не о войне…

Слова песни Борис запомнил. После подобрал мелодию на гитаре — он играл на ней в редкие минуты отдыха. Как-то спел в гостях у Гагарина. Песня понравилась, и вот теперь юбиляр попросил… Как ему отказать? А тем временем гости в зале подхватили припев:

Конец романа и цикла. Продолжения не будет!

Благодарю за помощь своих бета-ридеров: Владислава Стрелкова, Михаила Бартоша и Елену Оськину. Они помогли сделать эту книгу лучше. Отдельная благодарность Анатолию Матвиенко. Его подсказки и поправки трудно переоценить. Спасибо вам, друзья!