Глава 11

Через день я взяла отпуск. Просто поняла, что не смогу сейчас ни работать, ни делать вид, что у меня всё хорошо.

— Стрельникова, ты смерти моей хочешь! — кричала на меня начальница. — Работать кто будет? Что за блажь?

Но я стояла, опустив голову и пряча глаза. Мне всё равно. Пусть кто хочет. Я не смогу. Не имеют права мне отказать.

Мне и не отказали. Начальница, наверное, что-то поняла. Даже кричать перестала. А я смогла спокойно уйти и снова залечь в берлогу. Я ничего не делала. Не убирала, не стирала. Почти не ела. Спала.

Меня словно кувалдой по башке приложили. И я так и ходила оглушённая. Никак в себя прийти не могла.

Настойчивый звонок в дверь вырвал меня из сна. На миг показалось: Анри вернулся. Кинулась к двери, замок дрожащей рукой открыла. Но это был не он. Всего лишь подруга моя.

— Ты что, офонарела? С катушек слетела? — кричит она с порога и размахивает пакетом из супермаркета. Там что-то звенит жалобно, но ей всё равно. Она в раж вошла, остановиться не может. Теснит меня, врываясь внутрь. — Телефон отключила, пропала с радаров! Так же и инфаркт получить можно! Я ж тебя с собаками искать начала, на работу тебе звонила! Какой отпуск зимой? Ты совсем ку-ку? Мы ж летом на море собирались! Я ж…

Она осекается на полуслове, наконец-то увидев мою понурую мордаху.

— Та-а-ак, — прозорливо тянет она. — А ну марш на кухню! — командует таким тоном, что я плетусь, подчиняясь её напору. Инка пыхтит в прихожей, снимая пальто и сапоги. — Что, приложило тебя французом твоим?

Она уже рядом. Не злорадничает. Жалостливо так вопрошает. И меня прорывает. Слёзы градом. И губы в пляс идут.

— Ну-ну, — обнимает меня за плечи подруга. — Перестань. Или нет, лучше поплачь. Со слезами тяжесть уходит. Отпустишь на волю, глядишь, уплывёт чемодан без ручки. А то мыслимое ли это дело — тянуть на себе груз? Что, звонить перестал?

Я отрицательно мотаю головой.

— Встретились, что ли?

Я киваю жалко.

— Ну и как?

И тут я в голос реву, захлёбываясь.

Читай на Книгоед.нет

Инка чайник ставит, в холодильник лезет. Ругается сквозь зубы, понимая, что у меня там не только мышь повесилась, но и тараканы.

— Не жрёшь ничего, понятно. Хорошо я запасливая. Сейчас.

Она выбегает из кухни и возвращается с пакетом.

— Чёрт, банку расколотила! — улыбается радостно, словно ей там кило золота подкинули. — Ну и фиг с ней, огурчики не испортились от этого. Сейчас я помою, стёкла выкину, всё будет зашибись!

И пока она хлопочет, на стол накрывает, бутерброды делает, я постепенно вываливаю ей всё.

— Не предохранялась? — Инка у меня прямая, как дверь. Я головой мотнула. — Ясно. Как всегда. Пар поднялся, крышечку снесло. Ладно, мать, не горюй. Ну, прилетел, улетел, а нам дальше жить. Если улетал-то.

— Да улетал, Инн. Не делают у нас таких.

— Ой, да у нас ещё лучше делают, — машет подруга раздражённо рукой. — Привыкли, понимаешь, иностранщине этой поклоняться, а дома своих — завались! Всяких! И бизнесмены есть, и владельцы ресторанов! И с виноградниками имеются, если поискать. И морально посильнее будут этих французишек. А то разок попробовал и слинял. Испужался, что ли. Нежный нарцисс, к морозам нашим непривыкший.

— Не надо, Инн, — мне так больно, что даже её успокоения не помогут сейчас.

— Ладно-ладно, ты ешь давай, а я уберу у тебя, пылесосом пройдусь, а то ты тут пылью заросла, мать.

— Не надо, я сама. Потом, — пытаюсь отмахнуться, но кто меня слушает? А еда так вкусно пахнет. Я ведь и не ела ничего почти, поэтому набрасываюсь на бутерброды с жадностью оголодавшей кошки.

— Вот и правильно, вот и молодец, — гладит Инна меня по плечу и отправляется порядок наводить. Она такая. Деятельная. А у меня упадок сил сейчас. Руки ни на что не поднимаются.

Чай она мне сладкий сделала. Вкусно. Давно не пила сладкий чай. Становится сытно, и снова хочется спать. Но уже просто спать, а не прятаться от реальности. Нужно выныривать, — думаю лениво. Удалить всё с сайта, контакты почистить. Письма выбросить. Раз уж так получилось. Спрашивать и навязываться не буду. Переживу. А там, может, всё и наладится само по себе.

— Лен! — у Инны лицо… Я вскидываюсь. Меня словно молния пронзает.

— Что? — почему-то становится страшно. — Ты что, поранилась? Током ударило? Что случилось?

— Лен, а ты это видела? — спрашивает она меня и протягивает конверт. — Ты не подумай, я не читала… Я только смотрю — валяется под кроватью. Достала, он открытый. Заглянула, а там…

Я выхватываю конверт из её рук. Меня трясёт, словно я на электрический стул попала. Пальцы не держат, не могут справиться. Планируя, падает на пол билет на самолёт. Я слежу за ним в ступоре и не могу осознать. Не могу очнуться. Может, я снова сплю, и мне снится всё это?

— Лен, там ещё письмо, — тормошит меня Инна. — Почитай, что ли, что там.

Я вытаскиваю листок, исписанный летящим почерком, и отворачиваюсь к окну. Мне сейчас жизненно необходимо побыть наедине с письмом от Анри. Строчки пляшут перед глазами. Строчки шлют мне привет, а я слышу внутри себя его голос. Его замечательный голос.

«Элен, дорогая. Нет, Леночка моя.

Ты так сладко спишь, что я не хочу будить тебя. Целую твои волосы и щёки, но ты морщишь носик и тянешь на себя одеяло. Поспи, любовь моя, отдохни. Я даже рад этому. Вслух не всегда можно сказать то, что доверишь бумаге. Можно ляпнуть глупость и всё испортить. Произнести банальность и перечеркнуть важное.

У меня есть время, чтобы сказать тебе главное.

Я сразу понял, что это ты. Как только увидел. Влюбился в тебя. В твой образ, в волосы твои огненные, в тонкие черты лица.

Не знаю, что бы я делал, если бы ты оказалась другой. Но ты — именно такая, как надо. Всё ювелирно точно, будто специально созданный для меня шедевр. Всё в тебе для меня совершенно. Как надо. В самый раз.

Я хочу чтобы ты приехала ко мне на Рождество. Я познакомлю тебя с мамой и отцом, с братом и сестрой. Тебя ждут мои собаки — Тото и Шармель.

Я покажу тебе дом, где живу и виноградники. Они невероятно красивы во все времена года. А летом, на краю каждого виноградного ряда, цветут розы. Прекрасные, как и ты. Нет, им не сравниться с тобой, но я бы хотел, чтобы ты их увидела.

Я знаю, что не могу просить тебя о многом. Приезжай погостить, если захочешь. Я буду очень ждать. Буду верить, что и я тебе небезразличен. И если это так, я буду счастлив. А потом мы решим, как быть дальше.

Помнишь, ты однажды сказала: когда любишь, то всё остальное становится не важным? От всего можно отказаться и начать новую жизнь, лишь бы рядом было любящее сердце.

Я всё продумал. Именно поэтому я приезжал. Если вдруг тебе не понравится, не захочешь уезжать, я приеду к тебе. Начну всё сначала. По-другому. Постараюсь, чтобы получилось. С рестораном или с чем-нибудь другим. Лишь бы быть рядом с тобой. Если ты захочешь. Если я нужен тебе. Если сердце твоё открыто для меня.

Я не тороплю. Я умею ждать. Буду ждать тебя каждый вечер, как и прежде, чтобы увидеть, говорить, общаться. Буду ждать, что ты приедешь на Рождество. Буду верить, что для тебя наша встреча была такой же дорогой и особенной, как и для меня.

До встречи, Элен. До скорой встречи, топ amour С надеждой и любовью твой Анри».

Я оборачиваюсь, прижимая письмо к груди. Я всё испортила сама. Своим неверием и ожиданием плохого. Всё чудился мне подвох, а потом казалось: так не бывает, такого не может быть…

— Кажется, я такого дурака сваляла, — говорю Инне и бросаюсь в спальню. Там, отключенный, лежит мой телефон. Я включаю его и смеясь, плачу: там миллион пропущенных звонков. Там почта завалена письмами. Беспокойство. Тревога. Тоска.

«Я обидел тебя, Элен? Просто ответь, не молчи. Скажи, что я тебе не нужен, и я пойму»

«Может, что-то случилось? Пожалуйста, хоть несколько слов, чтобы я знал, что с тобой всё хорошо».

На кухне — зарёванная Инка. Письмо Анри у неё в руках. Но я не виню её за то, что она сунула свой любопытный нос в личное. В конце концов, если бы не она, я могла бы его потерять. Да что там — себя потерять и не найти больше.

— Кажется, в этот раз выстрел в «десяточку», а твой брачный аферист оказался настоящим, — шмыгает она носом. А потом строгим голосом добавляет: — Ну, что стоишь, невеста? У нас ровно два дня, чтобы пронестись по магазинам, нарядить тебя, как куколку, и собрать чемоданы. Я буду махать рукой самолёту вслед. У тебя хоть паспорт не просроченный, счастье ты моё распрекрасное?

Я мотаю отрицательно головой. Кидаюсь подруге на шею, не в силах выразить эмоции, что меня распирают изнутри. И тут у меня звонит телефон. Анри!

— Я еду! — кричу, как только слышу его голос. — Я еду! Со мной всё хорошо, Анри, а остальное я расскажу при встрече! И да, я буду сегодня вечером онлайн. И да, я больше никуда не пропаду и не исчезну!

Я снова замираю, как только телефон умолкает у меня в руках. Улетаю мыслями куда-то далеко-далеко, а возвращает меня на грешную землю голос моей несравненной подруги:

— Хм, — смотрит она в экран моего телефона, приподняв бровь, — а вот и телефончик с французским номером. Теперь я почти спокойна.

Вот она — моя Фома неверующая! Всё равно не поверит, пока не проверит! Но кто сказал, что это плохо? Она ведь у меня тоже — единственная и неповторимая. И кто-то тоже ждёт её, именно такую: с властными замашками, с командирским голосом, с прямотой её и правдивостью, даже когда можно и коней придержать.

— Знаешь, я спасибо тебе должна сказать, — целую её в щёку, забирая телефон.

— За что, Лен? — искренне недоумевает Инна. — Я ведь только всё портила и без конца недоверие высказывала. Более того: я пока не увижу обручальное кольцо у тебя на пальце — не успокоюсь. Ты своему Анри так и передай: будет тянуть, я тебе дома виноградаря найду ничуть не хуже! А он локти все искусает!

— За то, — говорю, что поддерживала меня и не бросила. За твой здоровый скептицизм и верное плечо. Если бы не ты… Как знать? Может, сжилась бы я с мамочкиным Владиком или спортивным Олежиком? Или запойного Антона спасала бы. А так… меня Анри нашёл.

И я обнимаю её крепко-крепко. Что ни говорите, а Инна у меня — самая лучшая подруга и замечательнейший человек!