Глава 10

Когда нас оставляют в покое, расставив закуски, Анри со вздохом разливает вино по бокалам. Сам. Это… непривычно. Обычно в ресторанах это делает официант. Но сейчас мы одни. Здесь уединённо и уютно. Очень удобное место, чтобы побыть вдвоём.

Я вижу, как он нюхает вино, наслаждаясь ароматом. Делает глоток. А затем смотрит мне в глаза. Я сижу и жду, не прикасаясь к еде. Очень важно услышать, что он скажет.

— Я винодел, Лена, — впервые он называет меня «по-нашему», и это непривычно, но… интимнее, что ли. Ближе намного, как дыхание из губ в губы, когда ты ловишь его и получаешь невольную дрожь в ответ. Это ещё не поцелуй, а всего лишь желание коснуться губами друг к другу. И это его «Лена» пронзает меня насквозь — от макушки до пяток. Я не знала, что бывает и так.

— У меня своё дело, виноградники. Я ничего другого не умею, — разводит он руками почти виновато. — А в этот ресторан мы поставки вина делаем. Здесь мой друг. Приехал как-то и остался. Женился на русской девушке. А теперь этот ресторан и мой. Чуть-чуть, — Анри улыбается и показывает пальцами, насколько.

Всё это как-то нереально. Я делаю глоток вина и ковыряюсь в салате. Кажется, я голодная. А затем поднимаю глаза на Анри. Он всё так же смотрит на меня: внимательно и немного с тревогой. Переживает, что я не приму его с виноградниками да рестораном, который чуть-чуть его?

Я откладываю вилку в сторону.

— Так ты миллионер? — спрашиваю без сарказма и улыбки. Для интереса спрашиваю. Потому что не понимаю, что чувствую. Больше, наверное, всё это на разводилово похоже. На обман. Но он сидит передо мной — очень хорошо одетый. Пахнет от Анри дорого. Пальцы у него тонкие, а вид нездешний.

Когда Анри волнуется, он слова подбирает. По скайпу это не так видно. Сейчас — явно. Уверена: его немного всколыхни — и он на свой родной сорвётся. Будет лопотать по-ненашему. Он боится, что мне не понравится?

— Не миллионер, — произносит он очень медленно. — Нет, конечно. Хотя если на рубли перевести, — возможно. Для тебя это важно, Элен?

Я снова хватаю вилку, кручу её в пальцах. Смотрю, как свет отражается на её металлических боках. Затем снова поднимаю глаза.

— Для меня важно, что ты человек. Я человек. Ты мужчина. Я женщина. Ты прилетел ко мне, а я очень хотела тебя увидеть. Остальное не важно, понимаешь? А если важно, то не сейчас. Ты когда улетаешь назад?

— Завтра, — он говорит еле слышно.

— Тогда зачем мы теряем время? — улыбаюсь наконец-то.

Завтра не будет, — почему-то приходит так ясно, как вспышка в ночи. Есть только сегодня, здесь и сейчас. И если я упущу этот момент, если позволю себя сомневаться, думать, гадать, то буду потом жалеть, что не была безбашенной и простой, счастливой и немного пьяной. Зацелованной не буду, руки его на себе не почувствую. А мне так хочется того, что может и не случиться, если я сейчас встану и уйду. Или посижу и уйду. В квартиру, где тихо и холодно. Где из щелей сквозит одиночество. Где слишком большая кровать для меня одной.

И он, словно чувствуя, о чём я думаю, берёт мои ладони в свои — горячие и большие. Сжимает пальцы, прикасается к ним губами.

— Я так ждал этого дня, Элен, а сейчас все мысли разбежались. Не знаю, что сказать и как.

— Тогда ничего не говори, не надо. Иногда вдвоём и молчать хорошо.

— Ты должна попробовать все блюда. И то, что принесут — тоже. Иначе подумают, что моя девушка сердится, что ей не понравилось.

«Моя девушка» — вот так просто и естественно, словно всё решено. Это лишь слова — я знаю. Но мне становится горячо и радостно на душе, словно он подарил мне счастье.

— Конечно же, я всё попробую. Я всё съем. Я не ела почти два дня, — смущаюсь и смеюсь. Мне не стыдно признаться, что я взволнована, что нервничала в ожидании нашей встречи.

И, кажется, это срабатывает: пружина распускается, узел развязывается. Мы пьём вино, смотрим друг другу в глаза. Едим. Разговариваем. Перебиваем друг друга и снова смеёмся.

Нет ни неловкости первых минут, ни тревоги. Я будто знаю его всю жизнь — так хорошо нам вместе.

А потом ужин заканчивается. И снова на мгновение повисает неловкая пауза. Он не хочет со мной расставаться, но боится что-то сказать, чтобы всё не испортить. И тогда я решаюсь.

— Хочешь, я покажу тебе, где я живу?

— Хочу, — Анри не отнекивается.

Прости меня, Инна. Я знаю, что поступаю неправильно. Но мне не хочется быть правильной сегодня. Потому что потом я пожалею, что не сделала, как хотелось.

Я вызываю такси и веду его за собой. Мы надеваем пальто и выходим на улицу. Снег наконец-то перестал валить. Зато всё вокруг — белое и прекрасное.

— У нас не бывает так, — Анри обводит рукой белоснежные просторы, припорошенные тротуары. — У нас долго тепло. И очень красивая осень. Рыжая и многогранная, похожая на тебя, Лена.

Это смешно: он делает ударение на последний слог. У него глаза блестят, и мы стоим — рука в руке, как подростки. У Анри пар идёт изо рта. И я снова боюсь, что он замёрзнет и заболеет. Но, к счастью, подъезжает такси, и я везу его к себе.

— Здесь нет ничего особенного, — веду его за руку по ступеням. — Это старый дом. Не древний, но моих бабушку и дедушку помнит очень хорошо. Родители оставили мне квартиру, а сами уехали жить за город. Мамы уже нет, а у отца — другая семья. Обычная жизнь. А я здесь одна. В стенах, что помнят три поколения. Не жди чего-то особенного.

Я останавливаюсь перед своей дверью на четвёртом этаже.

— А я жду, — говорит Анри. — Здесь же живёшь ты. Поэтому всё будет особенным.

Он заходит внутрь. Я помогаю снять ему пальто. Развешиваю его на стуле возле батареи. Так вещи быстрее просохнут.

— Надо попить чаю. Согреться, — предлагаю я, но до кухни мы не дошли.

Один шаг — и губы его накрывают мои. Требовательные, восхитительные губы. Пальцы его гладят лицо — долго и томительно нежно. Я закрываю глаза — так правильно. Как же мне хорошо!

— Лена, — полувздох, полустон. И крепкие объятья — почти до боли, до сладкой боли, когда хочется быть ближе, намного ближе. Сжиться, слиться, стать его частью, принадлежать этому мужчине. Сгореть и восстать. Расплавиться и остыть, превращаясь во что-то иное, приобретая другую форму, новое сознание, открытое лишь для него.

— Пойдём, Анри, — веду его за руку в спальню, когда он замирает на миг, не решаясь на большее. Как мальчик, робкий и отчаянный. Как юноша, не смеющий меня обидеть неловким словом или прикосновением. И я снова чувствую свою силу и власть, свою исключительность и совершенство.

Я расстёгиваю его рубашку и глажу смуглую грудь. Я трогаю горячую кожу и наслаждаюсь. Мне пряно и остро. Мне хочется взлететь. Почувствовать его тяжесть на себе, ощутить ласку.

Пальцы его проходятся по моей шее, очерчивают ключицы. Он сейчас не музыкант, нет. Гончар. А я глина. Хочу, чтобы из-под его умелых рук, что дышат любовью, вышло что-то по-настоящему прекрасное. Ваза или сосуд, цветок или бабочка — это он уже сам решит. Потому что творец сейчас — он, а я лишь материал. И только в его силах сотворить шедевр или всё испортить.

Но он не смеет меня обидеть, не может сделать плохо, потому что у творцов — особое чутьё, другие органы чувств, душа, требующая рождения прекрасного, неповторимого чуда.

Он горячий и невероятно подвижный, как ртуть. Его руки касаются меня и высекают искры. Он не спешит, не торопится — наслаждается каждым моим вздохом и стоном. Распаляет меня, зажигает, доводит до исступления, когда мир подёргивается туманом, скрывается под дымкой чувств. И когда он накрывает меня своим телом, я готова кричать от счастья — так мне хорошо с ним — с этим мужчиной.

Он как мечта. Как птица в небе. Как самая лучшая песня или лучшее коллекционное вино. И пьянит, и голова кружится, а мысли ясные и живые. Краски становятся ярче, дыхание перехватывает от восторга, и когда мы сливаемся воедино, я вижу радугу, что вспыхивает на миг, чтобы рассыпаться разноцветным драже моего экстаза.

— Леночка, — шепчет Анри и сцеловывает слезинки, что прорываются сквозь плотно сомкнутые ресницы.

— Иди ко мне, — зову его за собой и сжимаю руками покрепче, чтобы почувствовать всю его силу и мощь, чтобы ощутить глубину проникновения.

И тогда он начинает двигаться — размеренно и прекрасно, крышесносно и настойчиво. Он стучит в мои двери и находит отклик. Он заходит в дом и открывает настежь окна. Он врывается свежим ветром и пьянит. Он сводит с ума и заставляет видеть звёзды среди белого дня. Он заводит пружину до отказа и позволяет ей выстрелить, взвиться распрямиться во всю силу.

И тогда я кричу, выпуская птицу на волю. Получаю заряд в самое сердце и взлетаю выше и выше, пока небо не принимает меня в свои объятья, не дарит освобождение, обжигая горячими лучами, что идут от Солнца, которое на миг становится намного ближе, чем раньше…

А затем я ловлю его, прижимая к себе покрепче, позволяю содрогнуться и застонать. Упиваюсь его дрожью и наслаждением. Мне так хорошо, что я расслабляюсь. Плыву по течению, качаюсь на волнах, замираю, не понимая, где я.

Зато я очень хорошо знаю, с кем. Сейчас он мой. Только мой. И не важно, что будет завтра.

Кажется, я на миг закрываю глаза, расслабленная и удовлетворённая. С улыбкой на лице и с горячим солнцем вместо сердца.

А когда я открываю их — уже утро. Я одна. Никого рядом нет. И только смятая простынь говорит, что мне ничего не приснилось. Всё было. Но куда-то исчезло.

Тихо и пусто. Я боюсь этой тишины. Хочется спрятаться от неё под одеяло, но я поднимаюсь в надежде, что Анри всё ещё здесь, со мной. Просто вышел из комнаты, отлучился на минутку. И сейчас он в душе или пьёт кофе на кухне. Смотрит в окно или вышел ненадолго, чтобы вернуться с цветами или свежими булочками.

Никого нет. И вещи его исчезли. И дверь аккуратно закрыта на защёлку. И тогда я спускаюсь спиной по стене и закрываю лицо руками. Прижимаю к себе колени и плачу. Тихо роняю слёзы. Хочется выть, но я не позволяю себе этого.

Не нужно. Уже ничего не нужно. Я же знала: завтра не будет. Зато было всё, о чём я мечтала. Что просила, то и получила. Есть ли смысл биться о стену головой? Нет никакого смысла. Есть всего лишь трезвая реальность, в которой нет места миллионерам с виноградниками и чуть-чуть ресторанами.

Я поднимаюсь на ноги и бреду на кухню. Ставлю чайник на плиту и грею руки. Звоню на работу и беру ещё три отгула.

— Ты заболела?

— Да. Хочу отлежаться.

Пусть кто-то другой немного поработает больше. А мне… нужно отойти. Отдышаться.

Я выключаю чайник и бреду в спальню. Падаю на кровать и укрываюсь одеялом с головой. Отключаю телефон и закрываю глаза. Я ставлю жизнь на паузу. Иначе сложно выжить. Но я выживу, конечно. От любви ещё никто не умирал.