Глава 46. Новое начало...

Пока ехали в двуколке из города к моему дому, во мне произошла глубокая перемена. Да, остатки надежды и веры в людей окончательно умерли.

Этот мир научил меня одному: доверять людям нельзя. Был ли это жестокий урок? Возможно. Но сейчас я так не думаю. Доверчивость — не самое полезное качество.

Хорошо бы вместо доверчивости научиться прощать. Егора я прощаю. Он всего лишь глупый, неправильно воспитанный человек. Его лицемерие — плод ошибок родителей. Но доверчивой я больше никогда не буду. Иначе вновь окажусь у разбитого корыта.

Странным образом предательство сделало меня сильнее. Наверное, потому что я осознала: надеяться в этом мире могу только на себя. Поэтому, когда двуколка остановилась у дома, из неё вышел уже другой человек.

Но не успела я пройти и нескольких шагов, как навстречу поспешила Алевтина Фёдоровна.

— Девонька… госпожа, простите, вам письмо! — воскликнула она, протягивая конверт.

Я удивилась. Письмо? Но от кого? С тревогой взяла конверт. Неужели от Горбунова с его угрозами? Подавив внутреннюю панику, я раскрыла его.

Достала лист бумаги. Аккуратный мелкий почерк сообщал: мои родители… точнее, родители Виктории, скоропостижно скончались. При каких обстоятельствах — не сказано.

Небольшое поместье, не слишком богатое, но вполне обеспеченное, теперь переходило ко мне. И я, как единственная хозяйка, должна была немедленно туда вернуться.

Письмо выпало из моих рук. Я застыла, уставившись в одну точку.

Нет, я совершенно не горевала о родителях Виктории. Они были для меня чужими людьми. И туманные воспоминания о них из её памяти не добавили мне доброго отношения к ним.

Но эта перемена в жизни настолько меня шокировала, что я несколько мгновений не могла пошевелиться. А Алевтина Фёдоровна, решив, что я сражена горем, схватила меня под локоть и осторожно повела в дом.

— Ну что вы, что вы! Дурные новости, да? Не волнуйтесь так. Всё образуется, — бормотала она, стараясь меня приободрить.

Она привела меня на кухню, сунула в руки горячий напиток и свежие булки, тяжело выдохнула, и я наконец-то пришла в себя. Всё-таки хорошая она женщина. С Егором не соврала. И сейчас заботится от всего сердца.

Я подняла на неё взгляд и спросила:

— А вы не хотите поменять место работы?

***

Поместье родителей Виктории оказалось не таким огромным, как у Игоря Степановича, но всё же довольно симпатичным. Правда, в некоторых местах оно выглядело запущенным и требовало ремонта: кое-где облупилась штукатурка, фасад утратил свежесть, а крыша местами протекала.

Сад, когда-то ухоженный, теперь выглядел мрачновато: заросшие аллеи, давно не стриженные кусты и увядшие клумбы напоминали о том, что хозяева мало заботились о красоте. Само здание казалось величественным, но мрачным, словно пропитавшимся печалью. Слуги, вышедшие встречать меня, стояли со скорбными лицами, и в их глазах читалась тяжесть утраты.

Атмосфера в воздухе была гнетущей: всё здесь дышало смертью и тоской, от чего я сразу почувствовала себя не в своей тарелке. К счастью, рядом была Алевтина Фёдоровна, к которой я уже успела проникнуться теплотой. Эта чуткая женщина поддержала меня в трудный момент, тихо приободрив и не дав упасть духом.

Как только меня проводили в новую спальню, я ощутила некоторое облегчение. Да, эта комната была знакома мне по воспоминаниям Виктории. Перед глазами вспыхнули короткие эпизоды её детства: строгая гувернантка, не позволяющая играть в саду; вечера, проведённые за книгами в тишине, когда остальные дети смеялись где-то вдали; холодные взгляды родителей, больше требующих, чем любящих.

Даже здесь, в родном доме, Виктории жилось нелегко. Скорее одиноко — из-за строгости воспитания и постоянного давления. Именно поэтому её характер оказался таким слабым. И именно поэтому она в итоге попала в ту переделку, в которую попала…

***

Оказалось, что похороны родителей Виктории должны были состояться как раз в этот день. С огромным трудом я вообще воспринимала всё происходящее.

Момент ритуала почти не сохранился в памяти. Был какой-то священник — местный служитель из храма так называемого Оракула. Такова была религия в этом мире. Приехали какие-то соседи явно дворянского происхождения. Толпы слуг, если и не рыдали, то выглядели крайне подавленными.

Естественно, о моих рыданиях не шло и речи. Но атмосфера была такой жуткой, что я выглядела достаточно печальной, как того и требовала обстановка.

Наконец всё закончилось, и ближе к вечеру я возвратилась в дом. Осталась одна в своей новой комнате.

Лежала на кровати и думала: ну вот, очередной виток жизни, очередной шаг, очередная перемена. Но ведь на сей раз эта перемена к лучшему. Прошлое забыто, впереди совершенно новая жизнь.

У меня теперь есть собственное поместье, какие-то средства, на которые я могу жить и не зависеть от Игоря Степановича. Теперь я могу по-настоящему трудиться, а не просто выживать. Кажется, это повод для радости… хотя радоваться в день похорон было бы, честно говоря, странно.

Помню, в детстве я выдумала себе правило: если издалека услышала похоронный марш или увидела печальную процессию, то в тот день запрещала себе улыбаться — как бы чтя память того, кто перешёл в мир иной.

Вот и сегодня я запретила себе радоваться. Пусть не от всей души, но я должна была проводить родителей Виктории в последний путь.

А о своей новой, я верю, прекрасной жизни подумаю завтра.

Правда, в ней есть один нюанс: я всё ещё замужем. Но я намерена исправить это в ближайшее время…

***

Уснула ещё до того, как зашло солнце. Но ночь принесла совершенно неожиданное переживание.

Как это бывает во сне, оказалась я в странном месте. Это был дом — ни на что не похожий, но какой-то сияющий. Я бежала по летнему саду и радовалась, сердце замирало в груди от ожидания чуда.

И вдруг рядом появился он — Игорь Степанович. Но не тот угрюмый, мрачный и ненавидящий меня человек. И не тот усталый, замкнутый, с виноватым взглядом мужчина, которого я видела в последний раз.

Нет. Передо мной стоял юноша — сияющий, светлый, с любящим взглядом и широкой улыбкой на лице. Тот самый, что выплыл из глубин памяти Виктории.

Сердце сжалось от такой тоски, что меня буквально скрутило. Я вдруг почувствовала, как сильно Виктория любила его. Как глубоко он вошёл в её сердце. И как мучительно больно ей было тогда, когда он сделал себя её врагом.

Меня просто ломало. Слёзы текли по щекам. Я так хотела прикоснуться к нему и забыть обо всём том ужасном, что было между нами. Наверное, в тот момент я больше была Викторией, чем собой.

Игорь Степанович шагнул ко мне. Его лицо из сияющего стало беспокойным, печальным, тоскливым. В глазах отразилась ужасная боль.

Кажется, он тоже испытывал что-то невероятно тяжёлое. И в тот момент мне показалось, что я готова простить ему всё, что угодно.

— Прости меня, родная… — послышался шёпот. Мягкие руки осторожно коснулись моих плеч. Пальцы заскользили к моим мокрым от слёз щекам. Он приблизился, и я словно окунулась в его боль. Точнее, наши чувства смешались. И я поняла, что больше не могу сдерживаться.

— Ты ранил меня… — прошептала я, и подбородок задрожал. — Ты причинил мне столько боли… Как я могу простить тебя? Ты попрал мои чувства. Ты обвинил меня в том, чего я не делала, и не захотел поверить мне. А с растоптанным сердцем я любить не могу.

Каждое моё слово будто убивало Игоря Степановича. На моих глазах его лицо побледнело, затем посерело, а потом стало землистого цвета. Он вздрогнул, отступил от меня, опустил глаза, как провинившийся ребёнок, и мертвенно-бледными губами прошептал:

— Я виноват. Поэтому я никогда не смогу прийти к тебе.

Я проснулась с колотящимся сердцем и резко села на кровати. Хватала ртом воздух, понимая, что возвращаюсь в реальность. Дрожащими руками вытерла слёзы: они оказались реальными.

Что это было? Что за ужасное сновидение ворвалось в мою жизнь и испортило то, что я считала новым началом? Я ведь хотела начать жизнь без него, забыть Игоря Степановича и всё, что произошло. Мечтала навсегда запечатать своё сердце…

А теперь… а теперь я снова думаю о нём. О нас.

Да, я стала Викторией. Я вернула её воспоминания. Я вернула её память об их любви. Но что мне это даст, кроме мучений? Игорь Степанович никогда не придёт.

А я и не хочу, чтобы он приходил. Не хочу. Я лучше ударюсь в работу. Да. Я выброшу его из своего сердца. Именно так.

Это решение заставило меня вскочить на ноги и ещё до рассвета начать кипучую деятельность. Я построю свою жизнь без прошлого. И этот мир ещё узнает моё имя и мою силу.

Решимость помогла. За неделю я полностью изучила дела в своём новом поместье. Дела оказались не очень. У родителей осталось не так уж много сбережений. Кстати, погибли они совершенно нелепо — отравились какими-то экзотическими фруктами, которые купили на рынке за большие деньги.

Я настолько стремилась убежать от воспоминаний, что работала как не в себя. Слуги начали меня побаиваться, почувствовав жёсткую руку хозяйки. Нет, я не была суровой, но требовала послушания и активности.

Через три недели сад засиял чистотой. В доме не было ни пылинки, ни соринки. Я пересмотрела все траты и выяснила, что парочка слуг, допущенных к денежным средствам, подворовывает. Уволила их. Поставила на их место других — более напуганных. И жизнь закипела.

Однако каждую ночь мне снился он — Игорь Степанович. И каждое утро я просыпалась разбитая, ненавидя память Виктории, которая возвращалась всё ярче с каждым днём…