Глава 48. Прошу, выслушай...

Я вышла из кареты, придерживая тяжёлую юбку и стараясь не измазаться в грязи. Длинный плащ, отороченный мехом и достаточно тёплый для такой погоды, был, конечно, ужасно неудобным — путался под ногами, мешал идти, но выглядел восхитительно. Что уж там говорить, красота требовала жертв.

Платье я выбирала вместе с Алевтиной Фёдоровной. Оказалось, у неё прекрасный вкус: она помогла подобрать украшения, идеально подходящие к глубокому фиолетовому оттенку ткани, и сделала мне причёску. Я искренне удивлялась её ловкости и утончённости. Как выяснилось, прежде чем стать кухаркой, она много лет работала гувернанткой и прекрасно знала все светские премудрости.

Передо мной возник слуга в идеально выглаженной ливрее. Безэмоционально поклонившись, он указал на освещённую аллею, по которой мне следовало пройти, чтобы попасть к центральному входу в чужое поместье.

Ветер шевелил голые ветви деревьев, по гравию тихо хрустел иней. В окнах дома сияли огни, изнутри доносились звуки музыки и приглушённый гул голосов. Я глубоко вдохнула морозный воздух, собрала всю решимость и направилась вперёд — навстречу неизвестности.

В холле меня встретил ещё один слуга, поспешивший снять с меня плащ и указавший дальнейшее направление.

Стуча каблуками по широкому коридору и слыша приближающиеся звуки музыки, я невольно подобралась. Это было своего рода испытание, и я должна пройти его с честью. Нет, мне не нужны почести — я была бы счастлива, если бы на меня и вовсе не обратили внимания. Главное — сохранить достоинство. Главное — укрепить свои позиции.

Я больше не приживалка в чужом доме. Люди могут меня ненавидеть, но теперь я — хозяйка собственного поместья. Жаль, что всё это случилось из-за чужих смертей, но не я распорядилась их судьбой. Эта самая судьба действовала самостоятельно...

Когда передо мной распахнулись двустворчатые двери большого зала, я почувствовала, как в душе просыпаются уверенность и внутренняя твёрдость.

Перед глазами предстала ослепительная картина. Высокие своды, украшенные позолоченными орнаментами, отражали мягкий свет множества хрустальных люстр. Пол, отполированный до зеркального блеска, сиял, отражая движущиеся фигуры. По залу кружились пары — дамы в лёгких платьях из шелка, кружева и атласа переливались всеми оттенками драгоценных камней. Мужчины в строгих камзолах и мундирах с безупречно выглаженными манжетами, чинно вели своих спутниц.

Музыка оркестра наполняла пространство звоном скрипок, нежными переливами флейт и мягким ритмом контрабаса. Воздух был густ и тяжел от ароматов цветов, дорогих духов и тлеющих свечей.

От изобилия звуков, красок и запахов у меня слегка закружилась голова. Почувствовала себя участницей сцены из голливудского фильма. И хотя я уже привыкла к этому миру, подобное великолепие всё же немного ошеломило своей пышностью и размахом.

На меня оглядывались. Хорошо, что никто не представлял имён вновь вошедших — поэтому вниманием я была удостоена поверхностным, что, впрочем, было мне на руку.

Кивнув незнакомым дамам и господам, которые с любопытством меня приветствовали, но не спешили знакомиться, я огляделась. Сейчас о встрече со знакомыми не думала вовсе — мне бы с незнакомцами разобраться.

Отошла чуть в сторонку, заметив свободные места на диванчиках у окон. Самое то, чтобы уединиться. Сделаю вид, будто мне дурно с дороги. Приподняла юбку и, стараясь следить за каждым шагом, чтобы не выглядеть неуклюжей, направилась к одному из таких уголков.

Но спокойно дойти мне не дали.

Рядом раздался тонкий визг, заставивший вздрогнуть, — и в следующее мгновение на меня налетел какой-то вихрь, начавший обниматься и всхлипывать. Я вдохнула знакомый цветочный аромат, ощутила тепло чужого тела и попыталась отстраниться. Когда же наконец это удалось сделать, я в полном ошеломлении уставилась на… Марианну.

Да, это была она. Я бы никогда не узнала её, если бы не глаза — те самые трепетные, серые глаза, смотревшие на меня с таким восторгом, будто я была небожительницей, спустившейся с небес.

Во всём остальном Марианна сильно изменилась. По-прежнему худая, с чуть впалыми щеками, но теперь они порозовели то ли от волнения, то ли от румян – она выглядела довольно-таки бодрой. Глаза сияли, волосы были уложены в изящную причёску, украшенную жемчугом. Тонкая талия затянута в корсет, а платье кремового цвета — роскошное, ослепительно красивое — подчёркивало её белоснежную кожу. Она была прекрасна. И с виду совершенно здорова.

Я растерялась, смотрела на неё несколько мгновений, а потом прошептала:

— О Боже… это правда ты?

— Это я, — тихо ответила она, и уголки её глаз заблестели. — Наконец-то! Наконец-то ты нашлась!

Удивилась. Я ведь и не пряталась. Неужели Игорь Степанович не рассказал ей, где я? Я ведь тайны из этого не делала…

Подхватив меня под руку и совершенно не обращая внимания на косящихся гостей, Марианна потащила меня к неприметной двери, ведущей на балконную террасу. Там оказалось довольно тепло, несмотря на открытый доступ к улице: по углам стояли жаровни, создавая иллюзию уюта. Конечно, тепло быстро улетучивалось, но нам хватило, чтобы постоять и поговорить.

Марианна крепко держала мои руки, тяжело и прерывисто дышала, будто боялась отпустить или потерять меня снова. Она смотрела так пристально, что я даже смутилась.

— Я рада, что тебе лучше, — сказала я, стараясь подобрать подходящие слова.

Честно говоря, я о Марианне почти забыла. Знала лишь, что ей стало лучше, что она начала говорить, и считала это достаточным утешением — и для неё, и для себя. Но теперь, видя её перед собой — ожившую, сияющую, начавшую новую жизнь, — я вдруг почувствовала, как в груди шевельнулось что-то тёплое и светлое.

— Я так хотела поговорить с тобой ещё в праздник, — сказала она тихо. — Но брат… он не позволял. Точнее, не совсем так — он не советовал мне искать тебя и общаться. Считал, что это принесёт боль нам обеим. Хотя я с ним не согласна.

Она чуть виновато улыбнулась и добавила:

— И вот ты здесь. Думаю, я имею право выбирать сама. И я делаю свой выбор. Хочу немного рассказать тебе, Виктория, о нашей семье. Чтобы ты лучше поняла моего брата. Нет, не подумай, я не оправдываю его — его поступки нельзя оправдать. Но, может быть, если ты узнаешь, каким было его детство, тебе станет понятнее, почему он стал таким.

Я сразу помрачнела. Нет, я не хотела говорить о нём. Не хотела вспоминать Игоря Степановича, потому что всё, что он оставил во мне, — это боль и горечь. А ещё — страх. Не страх перед ним, нет, а перед собой. Я боялась, что снова смягчусь, снова начну искать оправдания. А потом — всё повторится. Лучше не знать. Лучше забыть. Просто вычеркнуть его из памяти.

Наверное, Марианна что-то прочла по моему лицу, потому что вдруг опечалилась.

— Я понимаю, — прошептала она. — Нашей семье нет прощения. Но позволь мне всего один раз… всего один раз рассказать тебе правду.

Она не договорила, но я всё поняла. И в тот миг почувствовала, что не имею права отвергнуть её. Эта девушка страдала куда сильнее меня. И я не хотела быть жестокой.

— Хорошо, — сказала я, преодолев внутреннее сопротивление. — Я послушаю всё, что ты хочешь рассказать.

Марианна просияла. Я поймала себя на мысли, что она удивительно хорошенькая. Живая, трепетная — совсем не та бледная тень, какой я помнила её раньше.

— Тогда я не задержу тебя надолго, — сказала она, крепче сжимая мои руки. — Да, мой брат, Игорь, виновен. Виновен, что не поверил тебе, что был жесток. Виновен на все сто процентов. Но если бы ты знала, в какой семье он вырос… то наверное, поняла бы, что он фактически был милостив к себе. Его сделали таким. Но поверь, у него есть совесть. И сердце тоже есть, просто он научился прятать его глубоко.

Я удивилась. Что же могло быть такого в семье Игоря Степановича, чтобы ожесточить его настолько?

Марианна тяжело вздохнула и продолжила:

— Когда-то его жестоко избили родные… лишь за то, что он попытался защитить меня…