Глава 10 — Аншлаг

...Сидя с сигаретой на окне в общей гримерке, грущу…

Навалилось всё!

— Идионина! — орёт главный режиссёр в коридоре. — Где эта дура?

Мне хочется заплакать. И никогда больше не работать с ним. А работать со своей шикарной Аллой Борисовной, но она только по детским постановкам. А так я никогда из амплуа грибочка и снежинки не выйду! Мой максимум Пеппи Длинный чулок, и то в чужой истории, где она появляется только фоном.

А я, вообще-то, талант! Это мне мои учителя в Питере говорили.

Да только никому мой талант здесь не нужен. Здесь только связи. А уехать я не могу. У меня Васька и вечное безденежье.

Сил снимать грим и развоплощаться нет.

Забираю свой рюкзак, засовываю комом туда свои вещи. И бутылку ликера, которую мне дарили. Оглядываюсь, вроде все. Натягиваю свои массивные ботинки на шнуровке, и прямо в костюме Джульетты через пожарный выход ухожу отсюда.

В горле ком, в животе спазм.

Ничего не видя, на автопилоте иду домой.

Обессиленно опускаюсь на крыльце, у своей двери.

Скручиваю крышку с ликера и делаю глоток. Смотрю под ноги… Носы ботинок соприкасаются. Подол красивого средневекового платья лежит на них волной.

Цежу потихоньку пряную мятную сладость.

Подобрав садовые ножницы с крыльца и с открытой бутылкой в другой руке, читаю с выражением фрагмент:

— «Где склянка? Что, если не подействует питье? Тогда я, значит, выйду завтра замуж? Нет. Вот защита. Рядом ляг, кинжал!»…

Втыкаю с чувством ножницы в землю цветочного горшка.

— Обалдеть!.. — ухмыляясь, смотрит на меня Дозоров, замерев на входе во двор.

— "И ужас останавливает кровь.

Я их зову. Как мне без них тоскливо…", — бормочу, делая глоток.

— В психушке сегодня день открытых дверей? — улыбается.

— Это Шекспир!

— Где платье украла, Джульетта Алексеевна?

— Вот скажи, Север Гордеевич… Джульетте было тринадцать лет… — чуть заплетается мой язык. — Какой должен быть опыт, чтобы сыграть Джульетту? Пятнадцать лет на сцене? Двадцать?

— Эм… — присаживается рядом.

— Ее играет тридцатипятилетняя тётка с подколотыми губами и с прокуренный хрипотцой в голосе. Потому что спит с режиссером. А у меня «опыта недостаточно»! — возмущаюсь я. — Но если я не откажу режиссеру… то моего опыта сразу станет достаточно! Справедливо это⁈

— Нет, конечно, Джульетта Алексевна… — вздыхает. — Очень несправедливо.

— А я ему в морду дала, вот… — зажмуриваясь, делаю глоток. — Тоже мне, лысый Ромео… пусть зубы свои искусственные собирает сломанными пальцами.

Чувствую, как обиженно дрожат губы.

— В театре, что ли, работаешь?

— Работа-ЛА. Сейчас, конечно же, уволят.

— Не уволят… Ты меньше рассказывай, что ему в репу дала, мужчины сами такие вещи публичными не делают.

— Да? А… — пьяно машу рукой. — Пофиг. Все равно в основной состав не берут. Я — инженю. А на это амплуа в основном составе племянница директора. Бездарная и косноязычная, словно у нее орех за щекой, и ботоксом обколота, мимики ноль. Нет, я и трагическую героиню могу! Запросто. Но там наша стареющая прима, которая спит с режиссером. Я конечно, могу и субретку… Но это роли не переднего плана… А пока я только в детских постановках. С Аллой Борисовной. А в спектакли серьёзнее, только «через постель»! Короче, Джульетта мне светит, видимо, только после сорока, сразу как прокурю свой весенний инженю.

Ловлю огоньком зажигалки почему-то убегающий кончик сигареты.

— Станиславский бы бил их тростью. Была у него трость? Эх…

— Болотисто как-то, — достает бутылку коньяка.

Чокаемся.

— А другие театры?

— Другие… в других свои племянницы, любовницы, примы… А кое-где действительно сильный состав, там нет шанса.

— Не грусти, Ирина Алексевна. Просто день сегодня херовый.

— Что-то случилось? — смотрю, как пьёт коньяк.

— Нет… Все идет по плану. Просто план — говно. Дочка звонила… Плачет. Просится ко мне. Хоть бросай всё, и обратно в Москву.

— Ой, вам то чо бросать? Ваша профессия, в отличии от моей, в столице востребована!

— Ну ее нахер, эту столицу.

Снимает с моего платья паучка, рассматривает на пальцах. Забираю с его пальцев.

— «Я архитектор шёлковых сетей, мой мир — вибрация нити. Мои узоры — смерть для всех, но вы меня не троньте, отпустите…» — выпускаю.

Его кот, вставая передними лапами на мои колени, настойчиво, с сердитым взглядом пытается ткнуться носом мне в губы.

— Мятный ликер! — уворачиваюсь.

Но прихватив когтем за ворот, он снова делает это.

— Иваныч! Сейчас в морду получишь, барышня тренированная, — оттаскивает Север его от меня.

— А почему он Иваныч? А имя какое?

— Я не знаю. Это кот погибшего друга. Мы вместе работали, в одной смене. Друга звали Иван. А кота он при мне по имени не называл. Просто «кот». Поэтому, Иваныч.

— А как он погиб?

— На работе.

— Ужас… — делаю, не моргая, глоток, пытаясь представить обстоятельства.

Оказывается, опасное это дело — эскорт. Смены у них там…

— От сердечного приступа?

— Нет. Взрыв. Идиотка одна пьяная расстаралась на своем бентли.

— Офигеть… Бросали бы вы это дело.

— Не могу. Призвание.

Прокашливаясь, скашиваю на него скептический взгляд.

Но он задумчиво смотрит вперед, прикуривая тоже сигарету.

— Не курила бы ты, Джульетта Алексеевна, красивый же «весенний инженю».

— Вот как тут не курить?

— Тоже верно. Да и больше сама по наглым морда не бей, парню жалуйся своему, неадекватов много, могут и кулаком ответить.

— Нет… никаких парней. Ненавижу мужчин.

— За что ты так нас?

— Одни мне от вашего племени беды. Вот это вечное желание во всё присуну… ой! Грубо получается, а тут купола от церкви видны, — лепечу я пьяно. — Нельзя ругаться.

— Понимаю… Но в целом так устроено, Джульетта Алексевна. У монеты две стороны. Я вот женщин тоже, знаешь, не очень. За их двойное дно, манипуляции, качели, меркантильность, «жертву» это постоянную…

— Ну да. Так себе роль. Вообще, мне еще тётка говорила в детстве — хорошие мужики влюбляются в су… ой, опять грубо, да? А хорошие женщину в му… в общем, тяжело рядом с храмом жить. Как немая!

Смеется.

Опять чокаемся.

— А чо мы без закуски? Давай мангал разожжем. Люблю костёр.

— Аа… с закуской не трагично!

— К лешему трагедии, есть охота. Давай-ка что-нибудь сообразим на двоих. У меня бекон есть.

— А у меня помидорки.

— Неси, Джульетта Алексевна. Будем ужинать…

А потом я почти ничего не помню, только как читала ему монолог Куртизанки из кабаре, а он смеялся и говорил, что я великолепна!

Вот! Сразу видно, понимающий в искусстве человек.

Потом Сонечки Мармеладовой, Снежной королевы, потом, кажется, упала, и напоследок была Агафья Купердягина! Аншлаг, аплодисменты.

И все… Дальше как сплошная прямая на экране медицинского прибора в реанимации.

Его руки, полёт, крыльцо, кровать, отключка.