Эпилог. Спустя год

Эпилог. Спустя год

Аделия

Море пахнет солью, водорослями и свободой.

Я стою у самой кромки воды, позволяя волнам касаться босых ног. Песок уходит из-под ступней, и на одно короткое мгновение кажется, будто движется весь берег.

Приходится сильнее опереться на трость.

— Помочь? — спрашивает Джин за спиной.

Улыбаюсь. За год он научился задавать этот вопрос. Не хватать меня за руку, не поднимать на руки, не решать, куда мне можно идти. Просто спрашивать.

Иногда даже ждет ответа.

— Пока нет.

— Волна сильная.

— Я заметила.

— Можешь упасть.

— И это переживу.

Он недовольно выдыхает, но остается на месте.

Я вижу море.

Не таким, каким его видят остальные. Передо мной огромная синяя полоса, размытая солнцем. Она сливается с небом, и я не могу найти линию горизонта. Белые пятна волн вспыхивают и исчезают. Люди вдали похожи на движущиеся тени.

Но я вижу цвет. Синий. И он оказывается совсем не таким, каким я представляла. Глубже. Холоднее. Бесконечнее.

Я мечтала увидеть море с того дня, когда Крылов впервые сказал, что операция возможна. Думала, если различу хотя бы свет на воде, все окажется не зря.

Теперь света слишком много. Он рассыпается тысячами острых искр, заставляет щуриться даже за темными стеклами очков и отзывается болью где-то за виском. И все равно я не отворачиваюсь.

— Красивое? — спрашивает Джин.

— Очень.

Он подходит ближе. Не касается, только встает рядом.

Я узнаю его силуэт безошибочно. Высокий, темный, слишком большой для моего узкого поля зрения. Чтобы увидеть его лицо, приходится повернуть голову и поднять подбородок.

— Ты его таким представляла? — спрашивает он.

— Нет.

— Почему я не удивлен?

— В моем воображении оно было спокойнее.

— Море?

— Ты.

Он хмыкает.

За год зрение почти не изменилось. Я различаю крупные предметы, цвета, движение и лица с близкого расстояния. В незнакомых местах пользуюсь тростью, на солнце ношу темные очки, а после нескольких часов занятий мне по-прежнему приходится отдыхать в затемненной комнате.

Полностью зрение не вернется.

Когда Крылов сказал это окончательно, Джин собрал еще три консилиума в разных странах. Все врачи повторили одно и то же.

Тогда он спросил, куда я хочу поехать.

Я выбрала море.

Не новую клинику. Не следующего профессора. Не обследование.

Море.

И он привез меня сюда в годовщину нашей свадьбы.

— Лада сегодня написала, — говорю я.

— Что на этот раз?

— Хозяйка квартиры разрешила ей завести собаку.

— Большая ошибка.

— Почему?

— Сначала собака. Потом мужчина. Потом начнет жаловаться тебе на обоих.

— Она уже встречается с мужчиной.

Джин поворачивается ко мне.

— Почему я об этом не знаю?

— Потому что Лада пишет мне.

— Я должен его проверить.

— Нет.

— Аделия.

— Она сама решит, кому доверять.

Он молчит.

— Но фамилию все равно скажи, — требует через несколько секунд.

А я смеюсь.

Лада живет в другом городе, работает в небольшой гостинице и учится на заочном. В ее голосовых сообщениях теперь нет шепота. Она говорит громко, быстро, иногда сердится на начальницу, соседей и цены.

Обычная жизнь. Наверное, именно так звучит свобода.

Муслим получил приговор полгода назад. Следствие объединило несколько дел: похищения, торговлю людьми, незаконное лишение свободы, убийства. На суде против него выступили женщины, которых он годами считал беспомощными.

Джин ни разу не приехал в зал. Я не спрашивала, почему. Понимала.

Ему больше не требовалось видеть, как уничтожают Муслима. Это сделали показания его жертв, документы и записи с терминала.

Илая тоже осудили. Его адвокат продолжал передавать просьбы о встрече, пока я не написала официальный отказ. Я не простила отца. Не простила — и не чувствую вины.

Фарах получил срок. Меньший, чем мог бы, потому что сотрудничал со следствием и помог найти еще несколько мест, где держали женщин. Но свободу ему не вернули.

Волна накатывает выше прежних и обдает меня до колен. Я вскрикиваю от неожиданности, теряю равновесие и сразу оказываюсь в руках мужа.

Он подхватывает меня за талию и прижимает к груди.

— Я предупреждал.

— Ты всегда предупреждаешь, — смеюсь я.

— И всегда оказываюсь прав, — ворчит он без недовольства.

— Тебе так кажется.

— Отпустить?

Я обнимаю его за шею.

— Нет.

Он поднимает меня выше и идет прямо в море.

— Джин!

— Что?

— На мне платье.

— Высохнет.

— Телефон в кармане.

— Куплю новый.

Вода уже доходит ему до пояса. Я чувствую, как волны толкают нас, слышу шум совсем близко и сильнее прижимаюсь к Джину.

— Поставь меня.

— Уверена?

— Да.

Он медленно опускает меня на ноги, но рук не убирает. Песок снова движется под ступнями. Вода тянет вперед, затем назад.

Сначала я держусь за мужа.

Потом разжимаю пальцы.

— Не отплывай, — требует он.

— Я не умею плавать.

— Это тебя никогда не останавливало.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

Даже сквозь шум моря слышу, как он врет. Протягиваю руку. Джин сразу переплетает наши пальцы.

— Я здесь, — говорю ему.

Когда-то эти слова говорил он. Теперь могу сказать я.

Мы стоим в воде, и я смотрю на синее пятно перед собой. Не пытаюсь разглядеть больше, чем могу. Не жду, когда мир станет четким. У меня есть море. Есть рука мужчины, которого я выбрала еще в темноте. Есть жизнь, которую я больше ни для кого не откладываю. И есть тайна, о которой Джин пока не знает.

Касаюсь свободной рукой живота и улыбаюсь. Сегодня узнает.

Джихангир

В доме слишком шумно.

Камал спорит с Бахтияром возле мангала. Зейн сидит на террасе с ноутбуком и делает вид, что не участвует, хотя каждые две минуты сообщает им, что мясо сгорит. Эльвира командует всеми сразу.

Алан первым замечает нас в саду.

Он поднимается из кресла, опираясь ладонью на стол.

— Наконец-то, — произносит он. — Мы уже решили, что ты утопил жену.

Смотрю на мокрое платье Аделии.

— Она сама вошла в воду.

— А вышла почему у тебя на руках?

— Песок горячий, — невозмутимо отвечает она.

— И ноги устали, — добавляю я.

Аделия поворачивает голову в мою сторону. Даже за темными очками понимаю, как она смотрит.

— Поставь меня.

— Плитка мокрая.

— Потому что ты принес меня в мокром платье.

— Значит, скользко.

— Джин.

— Отпусти жену, — советует Камал. — Пока она тебя этой тростью не придушила.

Я ставлю Аделию на ноги, но придерживаю за талию, пока она не находит ступеньку.

— Помочь? — спрашиваю я.

— Уже нет.

Она поднимается на террасу сама.

Год назад я не смог бы отпустить. Шел бы следом, контролировал каждый шаг, убирал с дороги все, обо что она может удариться. Сейчас останавливаюсь.

Аделия уходит переодеваться. Эльвира следует за ней, а я остаюсь с братьями.

На столе стоят бутылки, тарелки и подарок, который они зачем-то завернули в золотую бумагу. Мы решили собраться именно в годовщину.

Раньше Тагаевы встречались, когда требовалось кого-то найти, заставить, спасти или уничтожить.

Сегодня у нас семейный отпуск на море. Аника с мужем любезно предоставили нам свою дачу на пару недель.

— Доволен? — спрашивает Камал, протягивая мне стакан.

— Чем?

Он кивает в сторону дома.

— Жизнью.

Смотрю на дверь, за которой исчезла Аделия.

— Да.

Брат ждет продолжения, но его не будет.

Мне достаточно одного слова.

Через несколько минут женщины возвращаются. Аделия переоделась в светлое платье. Волосы еще влажные, очки она сняла и теперь щурится от вечернего солнца.

Я подхожу и встаю так, чтобы закрыть его собой.

— Ты опять заслоняешь мне мир, — замечает она.

— Солнце.

— Я знаю.

Но не отодвигается.

За столом говорят все сразу. Зейн показывает фотографию с нашей свадьбы, которую каким-то образом отредактировал так, что Камал на заднем плане остался с открытым ртом.

Аделия подносит телефон почти к лицу и смеется. Я смотрю на нее.

Год назад она впервые увидела светлое пятно окна. Потом мой силуэт. Мое лицо. Теперь различает, когда я улыбаюсь. И слишком быстро понимает, когда я злюсь.

— За вас, — поднимает бокал Камал. — Хотя до сих пор не понимаю, как Аделия терпит его целый год.

— Я тоже, — поддерживает Бахтияр.

— Она плохо видит, — напоминает Зейн.

— Зато прекрасно слышу, — отвечает Аделия.

Все смеются. Я замечаю, что в ее бокале не вино, а минералка.

— Почему не пьешь?

— Не хочу.

— Тебе плохо?

— Нет.

Касаюсь ее лба.

— Джин, — предупреждает она.

— Ты устала после дороги?

— Не больше остальных.

— Голова болит?

— Нет.

— Глаза?

— Нет.

— Тогда почему…

— Оставь жену в покое, — вмешивается Эльвира. — Она взрослый человек и может сама решить, что ей пить.

Отступаю, хотя беспокойство никуда не исчезает.

Последнюю неделю Аделия ведет себя странно. Раньше ложится. Не пьет кофе. Сегодня утром отказалась от любимого сыра, сказав, что он неприятно пахнет. Нужно позвонить врачу.

После ужина Камал с Бахтияром снова уходят к мангалу, дети бегают по саду, а Зейн включает музыку. Аделия садится за фортепиано возле открытых дверей террасы.

Дом наполняется мелодией. Я остаюсь рядом. Пора возвращаться в реальный мир. В понедельник нам снова ехать в клинику. Крылов назначил второй этап операции.

Аделия сама выбрала дату. Но сейчас играет так спокойно, будто забыла. Когда мелодия заканчивается, я наклоняюсь к ней:

— Ты помнишь, что нам пора уезжать?

— Зачем? — она недоуменно смотрит на меня.

— В понедельник к Крылову. Он просил приехать заранее.

— Знаю.

— Значит, выезжаем утром.

Она проводит пальцами по клавишам, не нажимая.

— Не выезжаем.

— Почему?

— Потому что операцию придется отложить.

Внутри все обрывается.

— Что случилось?

— Ничего.

— Врач звонил? — хмурюсь я. — Результаты ухудшились?

— Нет.

— Тогда почему ты решила отказаться?

— Я не отказываюсь, — Аделия мягко улыбается.

— Ты только что сказала…

— Всего лишь отложить.

— На сколько?

— Крылов говорит, приблизительно на год. Может, немного дольше.

Я опускаюсь перед ней на корточки.

— Родная, объясни нормально.

В комнате становится тихо.

Даже дети перестают бегать. Я чувствую взгляды братьев, но не отвожу глаз от Аделии. Она снимает очки.

Теперь между нами нет даже темных стекол.

— Джин, я беременна.

Несколько секунд я не понимаю услышанного. Вижу ее лицо. Улыбку. Руки, лежащие на клавишах.

— Что?

Улыбка становится шире.

— У нас будет ребенок.

— Ребенок? У нас? — сыплю идиотскими вопросами. — Ты уверена?

— Анализ крови обычно довольно убедителен, — издевается жена.

— Когда ты узнала?

— Перед поездкой.

— И молчала? — вскакиваю я.

— Хотела сказать у моря.

— Почему не сказала?

— Ты унес меня в воду вместе с телефоном, — смеется Аделия. — Я решила дождаться момента, когда ты не сможешь меня утопить от радости.

За спиной кто-то смеется, но мне все равно.

Кладу ладонь на ее живот. Там пока ничего не изменилось. Никакого движения. Никакого доказательства, кроме ее слов. Но я верю.

— Ребенок, — повторяю я. — Наш?

Брови Аделии поднимаются. Камал начинает хохотать первым.

— Джалалов, — произносит жена, — сейчас я все-таки воспользуюсь тростью.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Ничего.

Притягиваю ее к себе и прижимаюсь лбом к ее животу. Вокруг взрываются голоса.

Эльвира плачет и обнимает нас обоих. Камал требует принести другую бутылку. Бахтияр уже спорит, кто будет крестным. Зейн заявляет, что первым узнал о беременности, потому что еще за ужином заметил воду в бокале.

Все счастливы. Поднимаю голову. Аделия смотрит на меня, но не видит слез в моих глазах.

Она касается моего лица и проводит пальцем по щеке.

— Ты плачешь?

— Теперь мы женаты. Мне можно.

Она смеется. Поднимаю ее с кресла и прижимаю к груди.

— Тебе нельзя волноваться, — вспоминаю я.

— Началось, — стонет Аделия, но я непреклонен.

— Никаких перелетов.

— Джин.

— С Аникой поговорим завтра. Нужен хороший врач здесь.

— У меня уже есть.

— Найдем лучшего.

— Ты неисправим, — качает головой Аделия.

— Тебе поздно жаловаться. Ты моя жена.

Аделия обнимает меня за шею.

— Нет, Джин. Это ты мой муж.

Целую ее. За окнами шумит море. В доме смеются братья. Под моими ладонями женщина, которую я однажды пытался спасти, а она спасла меня сама. И наш ребенок. А впереди долгая, счастливая жизнь.

Конец