Глава 44. Аделия

Глава 44. Аделия

Свет оказывается болезненным.

Столько лет я представляла его теплым. Мягким. Думала, он прикоснется к лицу, как солнце из детских воспоминаний. Вместо этого он режет глаз и забирается под веки, даже когда я их закрываю.

В первые дни я вижу только его. Светлое пятно окна. Тусклую полоску под дверью. Резкую вспышку лампы, от которой сразу начинает болеть голова.

— Это хороший результат, — повторяет Крылов.

Хочется спросить, попробовал бы он прожить в темных очках ради трех бесформенных пятен. Но я молчу. Через неделю возле окна появляется тень. Она двигается, когда Джин подходит ко мне, и становится больше, когда он наклоняется.

— Я тебя вижу, — сообщаю я.

Он замирает.

— Правда?

— Ты похож на шкаф.

— Очень смешно.

— Большой темный шкаф. Возможно, дорогой.

— Уже лучше.

Я смеюсь, а через минуту изображение распадается. Тень исчезает, остается только серый свет.

Так происходит постоянно.

Утром я различаю край кровати и движение собственной руки. К вечеру мир снова превращается в мутное пятно. Иногда появляются цвета, но я не сразу понимаю, что именно вижу. Красный кажется слишком ярким. Белый причиняет боль. Синий успокаивает.

Глаза быстро устают. Голова болит так, что приходится ложиться в темной комнате и ждать.

Хуже всего — чужая помощь.

После операции Эльвира Сабировна решила, что я стала еще беспомощнее и душит заботой. Но Джин превосходит всех. Стоит мне встать, его рука уже оказывается на моей талии.

— Отпусти, — прошу я.

— Ты чуть не упала.

— Я только поднялась.

— Перед тобой стол.

— Я знаю, где он стоит, — раздражаюсь сильнее.

— Сейчас плохо видишь.

— Я и раньше его не видела.

Пытаюсь отстраниться и задеваю бедром угол. Джин успевает подхватить меня.

— Вот.

Одно короткое слово приводит в ярость.

— Что «вот»?

— Ты ударилась.

— И пережила.

— Аделия…

— Операция должна была дать мне больше возможностей, а не новую тюрьму. Я не хочу снова ждать, пока кто-то решит, куда мне можно идти.

Его руки исчезают мгновенно. Я жалею о сказанном, но не забираю слова назад.

Джин долго молчит.

— Хорошо. Как нужно? — психует он.

— Спрашивай.

— Помочь?

— Нет.

— Тогда стол в двух шагах. Угол слева.

Я нахожу его тростью и обхожу. После этого Джин учится.

Получается плохо. Иногда он дергается навстречу, иногда сжимает кулаки, когда я сама спускаюсь по лестнице. Но каждый раз спрашивает:

— Помочь?

И принимает мой ответ.

Через месяц Азаров передает просьбу отца о встрече.

Мы с Джином сидим у фортепиано. Я различаю черные и белые клавиши, если наклоняюсь совсем близко.

— Он хочет, чтобы ты приехала в следственный изолятор, — говорит Джин. — Обещает все объяснить.

— Ты хочешь, чтобы я поехала?

— Нет.

Ответ жесткий и честный.

— Но решать тебе.

Провожу пальцем по белой клавише.

Раньше мне хотелось спросить отца почему. Почему он ударил. Почему отказался от операции. Почему снова и снова выбирал деньги вместо меня. Теперь я знаю ответы. Они ничего не изменят.

— Я не поеду.

— Уверена?

— Он лишился права смотреть мне в глаза задолго до того, как я получила шанс увидеть его.

Джин больше не спрашивает. Это тоже свобода.

На очередном осмотре Крылов говорит, что результат стабилизируется. Я различаю свет, движение, крупные предметы и небольшое поле перед собой. Полного зрения не будет. Размытость, светобоязнь и быстрая утомляемость останутся.

— Второй этап возможен, — добавляет он. — Но гарантий по-прежнему нет. Сначала потребуется удалить силикон, оценить сетчатку, затем решать вопрос.

— Я согласна продолжить.

Джин напрягается рядом, но молчит.

— Только не сейчас, — добавляю я. — Я начну учиться. Буду заниматься с инструктором. А лечение встроим в мою жизнь, не наоборот.

Крылов кивает.

— Разумный подход.

— Разумный? — переспрашивает Джин, когда мы выходим. — Врач назвал тебя разумной после того, как ты решила спорить со мной каждый день?

— Он хороший специалист.

Проходит еще несколько недель.

Мир медленно обретает границы.

Я вижу дверные проемы, мебель, ступени под ногами. В знакомых комнатах хожу без трости, но беру ее на улицу и в любое новое место. Учусь соединять картинку со звуками и прикосновениями.

Лица даются труднее всего.

Они расплываются, черты двигаются и исчезают, стоит человеку отойти. Я различаю светлые волосы Эльвиры, широкие плечи Камала, более резкие движения Зейна.

Джина узнаю раньше, чем вижу.

По шагам. По запаху. По тому, как воздух возле меня становится другим.

Однажды вечером он входит в комнату, а я замечаю высокий темный силуэт в дверях.

— Не двигайся.

Он застывает.

— Что случилось?

— Подойди.

Джин делает шаг.

— Медленнее.

Он приближается, пока темное пятно не превращается в человека. Я различаю линию плеч, волосы, светлый овал лица.

— Сядь передо мной.

— Ты решила воспользоваться браком и командовать?

— Да.

Он опускается на колени.

Теперь его лицо совсем близко.

Не четкое. Будто кто-то провел по непросохшей картине рукой. Темные брови, глаза, линия носа, рот. Щетина лежит тенью на коже.

Протягиваю руку и касаюсь его лба.

Соединяю увиденное с тем лицом, которое столько раз изучала пальцами.

Бровь — там, где должна быть. Скулы резче, чем представляла. На губах появляется движение, и я понимаю, что Джин пытается улыбнуться.

— Ну? — напряженно спрашивает он. — Я такой, каким ты меня представляла?

— Нет.

Улыбка исчезает.

— Нет?

— Гораздо опаснее.

— Аделия.

— И красивее. Но об этом никому не скажу.

Он выдыхает, накрывает мою руку своей и прижимается губами к ладони.

Я вижу не весь мир.

Но впервые вижу мужчину, которого выбрала еще в темноте.