Глава 43. Джихангир

Глава 43. Джихангир

В спальне тихо. Ни охраны за дверью, ни голосов братьев, ни телефонных звонков. Впервые с того дня, как я увез Аделию с чужой свадьбы, между нами нет ни угрозы, ни долга, ни обещания защитить.

Только она и я. Моя жена сидит на краю кровати и снимает из волос белые цветы. Один падает на пол. Поднимаю его и кладу на тумбу.

— Устала?

— Очень.

— Хочешь спать?

Она поворачивает голову на мой голос.

— А ты?

— Нет.

Аделия улыбается. Провожу пальцами по ее щеке и останавливаюсь возле губ. Еще два дня назад я искал ее по подвалам терминала. Сегодня она в свадебном платье сидит на нашей кровати.

— О чем думаешь? — спрашивает она.

— Что теперь уже поздно передумывать.

— Тебе?

— Тебе особенно, — усмехаюсь я.

— Опять угрожаешь?

— Предупреждаю.

Она находит мою руку и переплетает наши пальцы.

— Я не передумаю.

Эти слова бьют сильнее любого признания. Наклоняюсь и целую ее медленно, без спешки, впервые не пытаясь убедиться, что она здесь и не исчезнет. Она отвечает сама. Тянется ко мне, обнимает за шею, прижимается всем телом.

Этой ночью нам не нужно спасать друг друга. Мы просто остаемся вместе и любим друг друга.

Утром Аделия просыпается раньше меня. Обнаруживаю ее возле окна. На ней моя рубашка, в одной руке трость, другая лежит на подоконнике.

— Почему не разбудила?

— Хотела побыть одна, подумать.

Подхожу и останавливаюсь за ее спиной.

— И как?

— Мне страшно, — честно признается она.

— Я буду рядом, — отвечаю я.

До клиники остается меньше двух часов.

Я хочу предложить перенести обследование. Дать ей отдохнуть хотя бы день после свадьбы. Но Аделия сама напоминает о назначенном времени и первой идет одеваться.

Крылов встречает нас в кабинете вместе с двумя врачами. Исследования занимают почти три часа. Аделию переводят от одного аппарата к другому, закапывают капли, заставляют ждать, снова осматривают.

Я хожу следом, пока она не останавливается посреди коридора.

— Джин.

— Что?

— Перестань дышать врачам в затылок.

— Я не мешаю.

— Один из них уже дважды уронил ручку.

— Руки слабые.

— Подожди меня в кабинете.

Сдаюсь и возвращаюсь к Крылову один.

Снимки он выкладывает на экран и объясняет спокойно, будто речь идет не о единственном шансе моей жены увидеть свет.

— Часть сетчатки можно вернуть в анатомически правильное положение. На правом глазу прогноз лучше. С него и начнем. Зрительный нерв поврежден, есть частичная атрофия, но часть функций сохранилась.

— Значит, она будет видеть?

— Значит, у нее есть шанс получить зрительные ощущения. Не подменяйте одно другим.

Аделия входит как раз на этих словах.

— Какие именно ощущения?

Крылов поворачивается к ней.

— В лучшем случае сначала свет. Потом крупные силуэты, движение, возможно, цвета и лица с близкого расстояния. Поле зрения останется ограниченным. Могут сохраниться размытость и сильная светочувствительность.

— А в худшем?

— Результата не будет. Есть и обычные хирургические риски. Кроме того, одной операцией лечение, скорее всего, не закончится. Второй глаз и следующий этап будем обсуждать после стабилизации первого.

Она садится рядом со мной.

— Когда?

— Все показатели в норме. Но я бы предложил подождать пару недель, чтобы подготовиться.

Я уже готов вызвать кого угодно, собрать еще один консилиум, отвезти ее в другую страну. Но молчу.

Крылов спрашивает:

— Вы хотите оперироваться?

— Да.

— Аделия, — не выдерживаю я.

— Ты обещал дать мне решать.

— Я не запрещаю, — выдыхаю я. — Хочу убедиться, что ты поняла риски.

— Поняла. Я могу пройти через все и остаться в темноте.

— Да.

— Тогда ничего не потеряю.

— Потеряешь время, силы. Тебе будет больно.

Она находит мою руку.

— А если не попробую, всю жизнь буду думать, что могла увидеть тебя…

Спорить больше не о чем. Подношу ее пальцы к губам.

— Тогда попробуем.

Три недели проходят быстро для всех, кроме меня.

Аделия восстанавливается, занимается с инструктором по ориентированию, подает документы на учебу и каждый вечер садится за фортепиано. Будто впереди обычный день, а не операция без гарантий.

Я собираю заключения еще двух специалистов. Оба подтверждают слова Крылова.

В день операции мы приезжаем в клинику. Перед операционным блоком я держу жену за руку до последнего.

— Ты не скажешь, что все обязательно получится? — спрашивает она.

— Нет.

— Хорошо.

— Но когда ты проснешься, я буду рядом. Увидишь ты меня или нет.

— Это обещание?

— Да.

Она сама разжимает наши пальцы.

— Тогда жди.

Следующие четыре часа я учусь ничего не решать и просто метаюсь, как зверь в клетке. Когда Крылов выходит, на его лице невозможно прочитать результат.

— Сетчатку удалось расправить и зафиксировать, — сообщает он. — Технически операция прошла по плану.

— А зрение?

— Оценивать рано.

Аделию привозят в палату с повязкой на глазах. Она просыпается ненадолго, убеждается, что я рядом, и снова проваливается в сон.

Утром, пока она спит, приходит Азаров. Он кладет на стол тонкую папку.

— Муслим под арестом. На терминале нашли документы, записи, помещения для пленников. Следы крови уже сопоставляют с пропавшими женщинами. Лада и остальные спасенные дали показания.

Листаю фотографии и закрываю папку.

— Этого хватит?

— Вместе с данными Булата и показаниями Фараха — да. Муслим уже не выйдет.

Раньше я поехал бы к нему. Посмотрел бы, как он сидит за решеткой. Напомнил о Самире. Сейчас даже не возникает желания.

— Пусть с ним разговаривает следователь.

Азаров кивает, словно ждал именно этого.

— Илая задержали. Следствие подтвердило: он знал, для чего используют терминал, обеспечивал транспорт и продолжал сделки с Муслимом. Счета заморожены, имущество арестовано.

Илай теряет деньги, влияние и положение. Все, ради чего продавал собственную дочь.

— Он просит встречу с Аделией, — добавляет Азаров.

— Нет.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Смотрю на спящую жену и исправляюсь:

— Я передам, пусть сама решит.

— Фарах тоже дает показания. Это учтут, но от похищения Аделии и покушения на Булата его не освободит.

— И не должно.

Азаров уходит. До прихода Крылова остается час. Спускаюсь этажом ниже и наливаю себе кофе. Когда возвращаюсь, Аделия уже проснулась. Крылов снимает верхние слои повязки и предупреждает, что отсутствие реакции сегодня ничего не докажет.

Я стою у стены, потому что он запретил подходить ближе. Аделия медленно открывает правый глаз и молчит.

Секунда. Другая. Третья. Я вижу только слезу, скатывающуюся к виску. Не получилось. Крылов светит слабой лампой, просит ее моргнуть, повернуть голову. Аделия снова молчит.

Я уже иду к ней, когда она спрашивает:

— Окно справа от меня?

Замираю. Крылов первым отвечает:

— Да.

— Я не вижу окна, — шепчет она. — Только светлое пятно.

Для нее это пятно. Для меня — целый мир.