Глава 1

Муж решил спасти наш брак методом «погружения в корни». То есть тащит меня, пышную, несчастную, в родовое гнездо на Кавказе.

Родители, говорит он, давно умерли, дом пустой, а воздух тут целебный. Выбирать не приходится. После того как его секретарша Аллочка продемонстрировала знание его родинок в неприличных местах, я соглашаюсь даже на юрту в тундре. Лишь бы подальше от офисных блондинок с осиной талией.

Дом встречает нас скрипом половиц и ароматом жасмина. Я в этом интерьере смотрюсь как булочка с кремом на антикварной полке. Чужеродно, но аппетитно.

Муж, бросив дежурное «ты у меня такая аппетитная», укатывает за продуктами, оставляя меня осваиваться.

Я решаю, что хватит дышать пылью. Рама поддается с душераздирающим «вжжжик», и в комнату врывается настоящий горный воздух.

Я перегибаюсь через подоконник, чтобы получше разглядеть сад. Грудь ложится на деревяшку, а попа… А попа остается в комнате.

Я чуть подаюсь назад и понимаю страшное: я застреваю. Основательно. В позе, которую на уроках геометрии назвали бы буквой «Г», а на уроках жизни просто «раком».

Сарафан задирается ровно до той степени, чтобы миру становится видно мои кружевные трусики.

Я хихикаю. Честное слово, если моя жизнь – ситком, сценарий пишет очень циничная женщина.

– Ну давай, Аглая, – бормочу я, пытаясь выбраться. – Ты большая девочка. Ты справишься. Просто выдохни и…

Договорить мне не дают. Тяжелая мужская ладонь с отчетливым шлепком опускается на мою левую ягодицу. Звук сочный, ощущения приятные.

– Охренеть! – выдыхаю я в сад. И громче: – Артур, ты с ума сошел?!

В ответ раздается смех. Низкий, гортанный, совершенно не похожий на нервное похихикивание моего благоверного.

Так смеется большой довольный зверь, обнаруживший, что обед сам застрял в окне.

– Артур? – переспрашивает голос, и от его бархатной хрипотцы у меня волоски на руках встают дыбом. – Нет, мой персик. Я Сулейман. Брат. А ты, значит, та самая Аглая, которую он прятал.

Брат. Слово повисает в воздухе. Муж клялся, что у него нет братьев. Врал, значит. Как и про пустой дом.

– Очень приятно, – пропыхиваю я, безуспешно пытаясь обернуться. – А теперь будьте добры, вытащите меня отсюда. И перестаньте называть меня персиком.

– Зачем переставать?

Он подходит ближе, и я ощущаю запах. Дым, разогретая на солнце кожа, что-то дикое и пряное.

– Ты сладкая, круглая, и сок из тебя так и просится. Вылитый персик. Мой персик.

Я открываю рот, чтобы выдать гневную тираду, но именно в этот момент его ладонь снова ложится на мою ягодицу. На этот раз без шлепка, но властно, тяжело, обжигая через тонкую ткань. Легкое, едва уловимое массирующее движение, от которого мои колени предательски слабеют.

– Уберите руку, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал строго. Получается жалобно, как у кошки, которую гладят против шерсти, но ей почему-то нравится.

– А то что? Муж придет? – его смешок прокатывается по моей спине мурашками. – Твой муж – дурак. Такую женщину одну оставлять. Такую женщину вообще нельзя оставлять. Ее нужно… дегустировать.

Его ладонь движется вверх, задирая сарафан еще немного. Я вжимаюсь животом в подоконник, ощущая жар его пальцев одновременно. Сердце колотится как сумасшедшее, но я, клянусь, не могу понять, от страха это или от чего-то совсем другого.

– Вы хам, – сообщаю я зелени в саду.

– Да, – легко соглашается он. – Я дикий. Неотесанный. Горячий. Все так говорят. Но я еще и честный. А твой муж – нет. Он тебе врет. А я тебе правду скажу: ты очень красивая женщина. Пышная. Сводишь с ума.

Его пальцы прочерчивают дорожку по резинке трусов, и я перестаю дышать.

– Прекратите, это неправильно. Мораль, брак, все дела…

– Мораль – это для тех, кто не умеет наслаждаться, – мурлычет он. – А ты умеешь. Я вижу. Твое тело не врет. Оно сейчас говорит со мной. Знаешь, что оно говорит?

– Что? – выдыхаю я.

– «Да, пожалуйста, еще, не останавливайся».

И его пальцы скользят под кружево. Я закусываю губу, чтобы не застонать в голос.

Сад перед глазами расплывается в зеленое марево.

Он знает, что делает. Каждое движение точное, умелое, невыносимо дерзкое. Как будто играет на музыкальном инструменте, который видит впервые, но уже знает все мелодии.

– Вот так, сладкая, – шепчет он, наклоняясь ближе. – Чувствуешь? Это только увертюра. Твой муж думает головой. А я… я думаю телом. И мое тело хочет показать тебе, что такое настоящий кавказский прием.

Я уже почти достигаю той грани, за которой мысли отключаются, а тело поет, когда слышу шум мотора. Хлопает дверца. Шаги.

– Аглая! Я продукты привез!

Мир рушится, как карточный домик.

Я дергаюсь, и Сулейман с удивительной ловкостью вытаскивает меня из проема, так что я кубарем качусь на него.

Мы падаем на пыльный ковер. Я сверху, раскрасневшаяся, с безумными глазами, задранным сарафаном и пульсом где-то в горле. Он снизу, смотрит на меня с видом кота, который не просто добрался до сметаны, но и опрокинул всю банку.

Входная дверь открывается.

Мой муж, Артур, застывает на пороге с бутылкой айрана в одной руке и лавашом в другой.

Переводит взгляд с меня на мужчину, развалившегося на полу. На его широченные плечи, наглую усмешку и темные глаза, в которых пляшут бесы.

– Сулейман? – голос мужа дает петуха. – Ты… ты же на вахте.

– Вернулся, – Сулейман поднимается одним плавным движением, оказываясь выше Артура на голову. – Решил, хватит нефть качать. Домой захотелось. А тут вы. И жена твоя в окне застряла. Хорошо, я помог. Правда, Аглая?

Я кое-как поднимаюсь, одергиваю сарафан и пытаюсь соорудить на лице выражение «ничего не было, это всем окно».

– Да, помог, – сиплю я. – Очень… отзывчивый у тебя брат, Артур. Весьма.

Муж моргает, а Сулейман, страшный, наглый, пахнущий дымом и запретным, подмигивает мне и одними губами произносит:

– Мой персик.