15

За окном равномерно, словно ловя некий внутренний ритм праздника, бабахают фейерверки.

Я то и дело отрываюсь от резки салата, замираю, глядя на взлетающие в полной темноте яркие цветы огней.

— Красиво, — басит Иван, и в его глазах — разноцветные отблески фейерверка. Это тоже красиво, по-своему.

— Да, — соглашаюсь я и снова возвращаюсь к салату.

Смотрю на ровные кубики крабовых палочек и в очередной раз поражаюсь странному выверту сознания, что заставило меня готовить это, в общем-то, бесполезное блюдо.

Я не люблю крабовый.

А Севе его нельзя… Зачем? Просто, чтоб создать видимость того, что у нас все по-прежнему? Все хорошо? Глупость какая…

— Ты любишь крабовый салат? — спрашиваю я у Ивана, который сидит напротив за кухонным столом и методично, умело разделывает на специальной доске селедку.

— Нет, — говорит он, не отрываясь от работы. Я наблюдаю, как его крупные пальцы мягко, очень аккуратно вынимают из рыбки косточки, одну за одной, и есть в этом зрелище что-то медитативное настолько, что приходится силой возвращать себя в реальность, — не люблю. Это же не краб, это просто соя с привкусом краба. Настоящий краб другой совсем… Хотя его я тоже не люблю.

Надо же, какой гурман, оказывается.

— И часто тебе приходилось есть крабов? — вопрос вырывается сам собой, прежде, чем я спохватываюсь, что надо бы сменить тон на менее ехидный.

— Приходилось, — Ивана мое ехидство, кажется, вообще никак не задевает. Он ни на мгновение не прекращает своей работы, не поднимает взгляда от селедки, — честно говоря, гораздо больше, чем хотелось бы…

— Интересно… Почему? — крабовые палки нарезаны, осталось добавить консервированную кукурузу и свежий огурчик. Ну и разговор прекратить, наверно, а то как-то неудобно уже. Словно выпытываю подробности его жизни.

Словно мне интересно.

— Потому что, кроме краба, хотелось бы иногда и чего-то другого поесть, — все так же спокойно отвечает Иван, — а у меня получалось, как в том фильме про красную икру, которую таможенник не мог больше жрать… Помнишь?

— Да, — киваю я, припоминая знаменитую сцену из «Белого солнца пустыни».

— Ну вот и у меня так же…

— Ты… Работал где-то, где крабы не были деликатесом? — уточняю я, хотя, в принципе, и так все понятно.

— Да, приходилось, — кивает Иван, кладет разделанную рыбку в селедочницу, посыпает сверху густо зеленым луком, — вот и все.

Он смотрит на часы:

— Скоро одиннадцать, все готово же, да? Пойду руки помою, и проводим Старый Год, да?

— Да, — отвечаю я, торопливо доделывая салат.

Иван уходит, за окном снова запускают петарды, и я наблюдаю за их веселым последним полетом. Ярким финалом недолгой жизни.

Надо же… Иван был там, где много крабов. Где их настолько много, что надоедает есть… Где это? Рыболовецкое судно? Ходил на сейнере каком-нибудь?

У него темная, чуть дубленая кожа на шее и руках, явно грубая и жесткая… И морщины возле глаз разбегаются острыми лучами. И взгляд такой пронизывающий, холодный. Легко представить такого мужчину посреди океана, в рыбацкой робе, например. Сразу многое становится понятным…

Вздрагиваю от очередного оглушающего «бабаха», спохватываюсь и несу последние блюда на стол в комнату Севы.

— Ну, как ты тут? — спрашиваю у мужа, равнодушно смотрящего подборку новогодних мультфильмов, — не пугают фейерверки? Что-то в этом году все словно с ума посходили…

Ставлю на стол салатницы, достаю шампанское, коньяк.

— Смотри, я твой салатик любимый сделала, — продолжаю разговаривать с мужем, — тебе нельзя, конечно, но одну вилочку в честь праздника…

Возвращается Иван, садится за стол, открывает коньяк, разливает на две рюмки.

— Я шампанское лучше потом… — отказываюсь я, но Иван двигает ко мне налитое.

— Год проводим… Лучше чем-то покрепче. Чтоб не вернулся.

Обдумываю его предложение и соглашаюсь. Да, пусть не возвращается такое. Пусть все к лучшему изменится.

Чокаемся, пьем.

Иван смотрит на меня, и теперь в его глазах отражаются мигающие огни гирлянды. Почему-то это чуть-чуть пугает. Из-за мерцания не разобрать, что именно прячется в его взгляде.

— Откуда ты приехал, Иван? — спрашиваю я его внезапно. И удивляюсь, почему раньше в голову не пришло узнать побольше о нем? Настолько отмороженная я? Настолько погруженная в себя, закуклившаяся в своем мире?

Открытие это страшноватое и неприятное.

— С севера, — отвечает он, — у меня закончился контракт, вот, решил брата повидать…

— А что за контракт? Ты моряк?

Ну, раз у ж мы тут так хорошо сидим, то почему бы и не продолжить разговор?

— Военный, — кивает Иван, — на пенсию, вот, вышел…

— О… — даже не знаю, что еще сказать… Хотя… — А семья? Дети?

— Не сложилось как-то… — пожимает он широкими плечами, и я замечаю неожиданно, что он переоделся. Белая футболка с длинными рукавами идет ему, подчеркивает ширину и крепость плеч, мощный разворот их, оттеняет смуглость кожи и черноту бороды.

— Странно… — вырывается у меня, — обычно у моряков все в порядке с семьей…

— Ты намекаешь на жену в каждом порту? — Иван улыбается, и его зубы кажутся белыми-белыми в полумраке украшенной мишурой и гирляндами комнаты, — нет, это не моя история. Я если уходил, то на год-полтора.

— Без захода в порт? — неверяще уточняю я.

— Почему? С заходом. Но это такие порты, где не водится женщин… Посторонних, я имею в виду.

— Понятно… — зачем-то отвечаю я, хотя вообще ничего не понятно, но очевидно по скупому подбору слов, что Иван распространяться на эту тему не собирается. Наверно, нельзя?

— И чем теперь планируешь заняться? — решаю сменить тему.

— Пока что реабилитацией Севки, — кивает он на Севу, — давай его к столу посадим? Может, что-то мелькнет в голове?

Пожимаю плечами, не представляя, как это сделать, но Иван все решает сам.

Придвигает кресло к столу, поднимает брата с кровати, сажает, подпихивает под спину подушки, чтоб не заваливался и не падал.

И постоянно при этом бормочет что-то одобряюще:

— Ну вот, брат, давай, садись… А то Новый год, как-то это не по-людски…

Я ставлю перед мужем тарелку, накладываю немного крабового салата, а у самой слезы на глазах, едва их сдерживаю.

Это внимание, эта забота и в то же время без лишнего сюсюканья, а вот так, спокойно, по-мужски. Иван относится к Севе не как к калеке, а как к полноценному человеку, просто приболевшему. И это, на фоне уже привычного для меня усталого сочувствующего равнодушия окружающих, кажется чем-то невероятным.

За всеми бурными перемещениями мы не замечаем, что уже наступает двенадцать. По телевизору начинается обращение Президента, и мы торопливо наполняем бокалы шампанским.

Я смотрю на Севу, удобно обложенного подушками и равнодушно смотрящего теперь в свою тарелку с крабовым салатом, а затем на его брата, сосредоточенно слушающего поздравительную речь, и неожиданно испытываю приступ невероятной благодарности к этому большому чужому мужчине, так легко, непринужденно и просто поддержавшему меня сейчас.

Бьют куранты, мы поднимаем бокалы, чокаемся…

И я тянусь и целую Ивана в щеку. Просто потому, что не могу словами выразить свою благодарность.

Его щека грубоватая от недлинной густой бороды, пахнет чем-то терпким. Я легко прикасаюсь губами, обнимая Ивана за шею. Ведь Новый год, за окном салют, а у меня в душе слезы.

Он замирает, словно каменея от неожиданности…

А затем поворачивается и целует меня в губы, властно и жестко прихватив за шею…