16

Ощущение такое, что фейерверки с улицы переместились ко мне в голову. Все разом. Это оглушает, лишает на время зрения и слуха. Только взрывы в мозгах: бум… Бум… Бум! Или это все еще куранты бьют?

Я оторопело приоткрываю рот под жестким мужским напором, и голову еще больше заволакивает непониманием и оторопью.

Иван перехватывает меня уже обеими руками, осознаю это краем соображения, просто потому, что становится одновременно больно и горячо, а губы, грубоватые и жесткие, умело играют со мной, становясь с каждой секундой все более настойчивыми.

Я машинально упираюсь в грудь Ивана ладонями, получается слабо и нелепо. И я сама, опутанная его руками, ощущаю свою неловкость и беспомощность все больше и больше.

Иван ведет себя, словно безумный, словно давным давно не видел женщину и сорвался от одного-единственного прикосновения…

И теперь не остановить его!

Меня чуть отпускает первоначальная оторопь и накрывает понимание того, что бороться я не смогу. Чисто физически не потяну сопротивление! Да такой медведь и не заметит…

Иван грубо держит, жадно, глубоко дышит, так, что у меня под ладонями широкая грудь ходуном ходит… И целует. Грязно, развратно, так меня никто никогда в жизни не целовал. Мои трепыхания — жалкие и, наверно, смешные, Иван совершенно не замечает, усиливая напор, скользя ладонями по спине, спускаясь на талию и возвращаясь обратно к шее, чтоб зарыться пальцами в волосы, еще больше подчинить, заставить делать то, что ему хочется.

Я не могу сопротивляться!

Неизвестно, чем бы это все закончилось, но неожиданный звон стекла заставляет Ивана замереть.

Я пользуюсь моментом, судорожно копошусь в его руках, пытаясь вырваться, и, в итоге, умудряюсь как-то вывернуться из грубых объятий.

Всклокоченная, напряженная и испуганная, сжимаю кулаки, гневно глядя на брата мужа и собираясь высказать ему все, что думаю о случившемся, но Иван не смотрит на меня.

Он неподвижно глядит на пол рядом с креслом Севы.

Я, торопливо запахнув на груди платье, которое Иван непонятным образом умудрился расстегнуть, быстро обхожу стол и ищу то, на что так пристально он уставился.

Бокал с шампанским.

Мой.

Тот самый, что я поставила, перед тем, как совершить роковую ошибку — поцеловать брата мужа.

Каким образом он упал? Я же ставила его чуть ли не на середину стола? Или на край? Не вспомнить…

В любом случае, землетрясения не было, если не считать того, что у меня в голове, и потому бокал никак не мог упасть, разве что, самостоятельно допрыгал до края и самоубился.

Значит… Сева?

Я кидаюсь к мужу, по-прежнему спокойно и безучастно смотрящему в свою тарелку:

— Сева! Сева, это ты стакан уронил? Да?

Он молчит, и я, на не схлынувших еще эмоциях, принимаюсь его тормошить, пытаясь добиться ответа.

— Сева! Сева, скажи что-нибудь! Это ты, ты, да? Да?

Молчание и безучастность мужа меня в этот раз словно с ума сводят, я все сильнее его дергаю, не замечая уже, что плачу навзрыд:

— Сева! Сева!

Его голова бессильно мотается от моих усилий, а я, видя их безрезультатность, только распаляюсь:

— Это же ты! Ты! Ты! Ты все видишь! Все понимаешь! Зачем ты так со мной? Зачем?

Тяжелые горячие ладони падают на плечи, отрывают меня силой от мужа, низкий голос гудит в макушку:

— Успокойся… Не он это… Это, наверно, я случайно сдвинул, когда… Не он… Ты же видишь, что он не понимает ничего…

Я, опомнившись, резко дергаю плечами, вырываясь из рук Ивана, отступаю в сторону, смотрю уже на него:

— А ты… Ты… Как ты?.. Как у тебя хватило совести? Он же твой брат!

Иван стоит, спокойно опустив тяжелые ладони по бокам, не делая попытки двинуться ко мне, подойти ближе, смотрит чуть напряженно. И молчит.

Это молчание меня просто выносит за грань. Сегодняшний вечер — квинтэссенция боли, эмоций, безумия!

И я не могу себя сдержать, не могу контролировать происходящее со мной!

— Зачем ты это сделал? — шиплю я кошкой, отступая все дальше и дальше от него, — с ума сошел совсем?

— Наверно, — спокойно роняет Иван, — ты прости меня… Я… Не скажу, что не хотел… Просто не сдержался. Прости. Больше не повторится.

— Конечно, не повторится! — бросаю я, отворачиваясь, — потому что ты завтра съедешь отсюда.

Не оглядываясь, иду в сторону своей комнаты, и чуть вздрагиваю, когда в спину падает спокойное:

— Хорошо. С Новым годом, Алина.

Не отвечаю ничего, не поворачиваюсь, впрочем, мне и не требуется: вид его широкоплечей фигуры посреди комнаты, черный взгляд, оттененный мигающими огнями гирлянды, так и стоит перед глазами.

Навсегда отпечатывается на сетчатке.

В комнате, предварительно крепко закрыв дверь и страшно пожалев, что на ней нет замка, я валюсь на диван, закрываю глаза ладонями.

И пытаюсь осмыслить случившееся.

Иван меня поцеловал.

Боже, в голове не укладывается… Зачем? Почему он это сделал?

Просто ответил на мой поцелуй? Но ведь нет… Подумал, что я ему что-то предлагаю? Тоже вряд ли… Я совершенно невинно его клюнула губами в щеку, а он, он…

И Сева! На глазах у Севы! Нет, неспроста разбился тот бокал! Это муж! Он все понимает, значит, только почему-то сказать не может.

Становится стыдно за то, что так вела себя сейчас с ним, за свою реакцию. Он же… Он бы встал, если б мог! Конечно, встал бы! А я, получается, беспомощного человека трясла… Обвиняла…

А это ведь моя вина полностью! Ну, моя и Ивана, внезапно сошедшего с ума.

Завтра, когда он уедет, и я немного выдохну, надо будет записать Севу на повторный прием к врачу. Это неспроста все. Может, у него случайно получилось смахнуть бокал, неосознанно… Но ведь, если даже так, налицо уже огромный прогресс! И до этого… Он же смотрел! Он сам перевел взгляд на гирлянду, когда я ее вешала! А, значит, прогресс есть! И надо опять обследование, возможно, какие-то нейронные связи укрепились, или наросли, и теперь имеет смысл в более серьезных восстановительных процедурах… Конечно, одной мне будет тяжело, да и деньги… Но ничего! Мне в банке кредит предлагали, вот и возьму! И, заодно, еще часть долга кредиторам отдам!

Решено, завтра надо будет позвонить лечащему врачу…

Взрыв очередной петарды за окном приводит меня в чувство и заставляет вспомнить, что мир вокруг не заточен под мои хотения. И завтра — первое января, а значит, что ни один врач не работает, кроме дежурных и тех, что в травмпунктах.

Встаю, подхожу к окну и бездумно смотрю на разноцветные огни Нового года за стеклом. Там, словно в аквариуме, другой мир, другая жизнь, люди радуются, встречают праздник, целуют родных и близких, поздравляют.

Слышу, как из-за двери доносится мирное бормотание Ивана, относящего Севу в туалет, а затем тихий звяк посуды. Со стола убирает… Надо же, какой хозяйственный. То, что совсем недавно умилило бы, сейчас вызывает только усталую усмешку.

Губы растревоженно ноют, и я машинально прикасаюсь к ним, натертым грубой бородой и внезапным жестким насильственным поцелуем.

Давно у меня таких ощущений не было… Да никогда, если подумать, не было. Сева не носит бороду и чисто бреется. И целует по-другому. Нежно и бережно, без звериной ярости и жадности.

«Не скажу, что не хотел…» — гудит набатом в голове, тревожа и заставляя пылать от стыда и смущения.

Щеки больно краснеют, и я, чтоб остудить их, прижимаюсь к холодному стеклу.

И думаю, что это не люди там, на улице, в аквариуме.

А я здесь.