17

Утром у меня болит голова от мыслей, распирающих ее до такой степени, что начинается гудение в ушах и резь под веками.

Встаю, в глубине души надеясь, что Иван уже уехал.

Это бы так помогло сейчас!

Не хочу ничего решать, устала, до ужаса устала! Хочется просто лечь, закрыться в позе ребенка и впасть в анабиоз.

А, когда выйду из него, чтоб все закончилось. Хоть как-то. Без разницы, чем, главное, чтоб все.

И Иван, просто и без слов исчезнув из нашей с Севой квартиры, очень бы этому помог.

Но надеждам моим сбыться не суждено, сразу за дверью я попадаю в другой мир: запахи еды, звуки из кухни, раскрытые шторы, запускающие в комнату зимний холодный свет, четко дают понять, что никто к моим истеричным требованиям не прислушался и жизнь мою облегчать не собирается.

Это добавляет еще один импульс головной боли, а ладони потеют.

Что делать?

На полном серьезе выгонять его?

Вчера я была полна решимости, но сегодня все как-то смазано… Конечно, после случившегося мы не сможем относиться друг к другу по-прежнему. Верней, я не смогу. Про Ивана подобного сказать не получается, я его плохо знаю… Но вообще, мужчины как-то легче к такому относятся…

Случайный поцелуй, случайный секс…

Никогда этого не понимала.

Для меня существовал всегда только один мужчина, Сева. Первый и последний. А все остальное — мимо.

И вот теперь, совершенно случайным образом, я получила новый опыт… Нежеланный, ненужный мне! И что теперь делать, как себя вести с человеком, не понимаю.

Надо же разговаривать про это, да?

Вчера были эмоции, но сегодня-то…

Захожу к Севе, здороваюсь, мельком осматриваю его, отмечая, что муж переодет, умыт, и, похоже, накормлен. Сидит, смотрит мультики.

— С наступившим, милый, — целую его в щеку и долгую минуту смотрю в пустые глаза, пытаясь поймать хоть какой-то ответ. Это наш утренний ритуал, но сегодня я с удвоенным усилием изучаю родное лицо мужа. Может, что-то все же изменилось? Может, то, что Сева увидел наш с Иваном вчерашний поцелуй, как-то стронуло с места его сознание?

Так ничего и не увидев, поднимаюсь и иду на кухню, откуда доносятся запахи еды и звуки передвигаемой посуды.

— Доброе утро, — басит Иван, поворачиваясь ко мне от плиты. Он одет в светлую футболку с коротким рукавом, и очертания татуировки угадываются теперь очень хорошо. Пугающая такая картинка, почему-то вызывает оторопь.

Сама футболка навыпуск, свободная, плотные джинсы на военный манер, с множеством карманов и каких-то ремешков непонятного назначения, мешковатые и не мешают свободе передвижения.

И Иван этой свободой пользуется вовсю.

Он легко перехватывает сковороду со скворчащей на ней яичницей, другой рукой цепляет тарелку, перекладывает приготовленное на нее, и все это — одним слитным движением, плавным и неторопливым, но в то же время экономным.

Моргаю, поймав себя на слишком внимательном взгляде на его крупные грубоватые пальцы, смотрю в лицо:

— Доброе…

Это не звучит утверждением, да и плевать.

Для меня утро явно не доброе.

— Позавтракаешь?

Он достает еще одну тарелку, перекладывает на нее остатки яичницы, посыпает нарезанной зеленью, сыром, ставит на стол большое блюдо в овощами.

— Полагается, конечно, новогодними салатами похмеляться, но я как-то не особенно люблю, — продолжает он комментировать свои действия, доставая из ящика приборы.

Я пораженно наблюдаю за его движениями. Надо же… Совершенно освоился, ведет себя, как будто дома!

— Спасибо, не хочется, — сухо отвечаю Ивану.

— Тогда кофе, — кивает он, совершенно не смутившись и не расстроившись из-за моего отказа.

И ставит на стол чашку с кофе. Вареным. Ароматным.

Сглатываю и машинально сажусь на табуретку.

Он удовлетворенно кивает, садится напротив, принимается за еду. А я пью кофе, невероятно вкусный, кстати, я такой не умею варить, и наблюдаю за Иваном, в очередной раз поражаясь его бесцеремонности. Вообще ведь ни грамма смущения, ни одного слова про вчерашнее, никаких оправданий.

«Не скажу, что не хотел…», — опять приходят мне в голову его слова, и щеки начинают гореть.

Аккуратно выдыхаю, пытаясь успокоить себя. Нашла, из-за чего так волноваться и краснеть! Словно не взрослая женщина, а девчонка неопытная!

Иван быстро доедает завтрак, тоже тянется к кружке с кофе, отпивает, чуть прижмурясь и блаженно выдыхая.

Откидывается на стену позади себя, смотрит на меня.

И от его пристального, очень внимательного взгляда становится еще больше не по себе, щеки уже не вспыхивают, а буквально огнем горят!

Атмосфера сгущается сильнее, и мне становится трудно дышать. А в голову лезут постоянно глупые мысли о том, что мы наедине сейчас, и такая тесная кухня. И он меня уже целовал.

Опасно это все. И неправильно.

Мой муж в соседней комнате… Его брат…

— Я помню о твоем… приказе, — Иван первым разбивает этот сумрак напряжения между нами и делает это настолько резко, неожиданно, что не успеваю подготовиться даже!

И опять, опять поражаюсь его прямоте и отсутствию каких-либо границ! Это надо же, пока я у себя в голове пережевывала все случившееся, миллион раз обдумывая, как начать разговор, как вообще дальше быть, Иван просто взял и заговорил! Вот так, запросто!

Опять застав меня врасплох! И все, что остается делать теперь — только ждать, что же он скажет дальше.

— Я не могу изменить того, что уже было, — продолжает он спокойно, — и я понимаю твою… обиду и беспокойство. И, если бы не Севка, я бы уехал еще ночью… Но я хочу ему помочь. И тебе, как бы ты к этому ни относилась. И потому предлагаю… Если не забыть, то отпустить произошедшее. И жить дальше. Обидеться ты сможешь потом, когда брат встанет на ноги. Договорились?

Я пораженно моргаю, потому что именно такой речи от него не ждала.

И стыжусь ужасно своих мыслей и своего поведения, детского какого-то, идиотского даже.

Вот ведь дурочка! Увлеклась своими обидами, своим порушенным эго, и совершенно забыла про то, как будет лучше для мужа! Быстро же у меня мозги набекрень уехали…

И в этой ситуации именно Иван, хоть он и спровоцировал проблему, поступил, как нормальный взрослый человек, переживающий о брате, а не как законченный эгоист, думающий только о себе.

Мне до такой степени стыдно, что не находится, что сказать, просто киваю в ответ на его слова, и опускаю взгляд, выискивая в темноте кофе неизвестно, какие откровения.

— Ну вот и хорошо, — с легким вздохом облегчения говорит Иван, — тогда к делу: я тут посмотрел самые лучшие медицинские центры, специализирующиеся на подобных проблемах… Есть пара вариантов, причем, хороших. У вас же здесь огромный региональный медицинский комплекс для военных, там много чего есть.

— Но у нас нет на это денег, — говорю я, — и туда не пробиться. Даже если бы были деньги. Я узнавала.

— Разберемся, — спокойно кивает Иван, — главное, чтоб помогли.

— Иван… — я, наконец, решаюсь, поднимаю на него взгляд, — когда я говорила, что у нас нет денег, это значило, что у нас совсем нет денег. Понимаешь? Не очень хорошая ситуация… Я машину продала, что покрыть часть долга, но все равно.

— Я видел надпись в подъезде, — Иван, похоже, совсем не удивлен, никакого осуждения, никаких дополнительных вопросов, — ничего. Все решим. И деньги будут.

— Но… Откуда?

— У меня есть.

— Иван, я не могу… — я и в самом деле не могу, это просто чересчур! Чем отдавать-то буду?

— Алина, я не спрашиваю твоего разрешения, чтоб помочь брату, — неожиданно голос Ивана густеет, напрягается, и атмосфера на кухне снова сгущается, — я просто тебя извещаю о своих намерениях. Я долгое время был в море, зарплату не расходовал, так что много чего накопилось… Планировал квартиру тут купить, чтоб поближе к Севке. Пока что планы поменялись.

— Иван… Я не знаю, что сказать… — он меня удивляет. Опять! То есть, он в самом деле собирается потратить на брата деньги, отложенные на жилье? Это что вообще такое? Как?

— Ничего не надо говорить, — пожимает он плечами, — это нормально. И хватит об этом. Севка встанет на ноги, я для этого все сделаю.

— Спасибо! — я настолько сейчас вне себя от эмоций, что не сдерживаюсь и тянусь через стол к его ладони, сжимаю горячие пальцы, — спасибо большое!

Иван смотрит на мою руку, лежащую на его, затем переводит взгляд на лицо, и на мгновение глаза его вспыхивают, до ужаса напоминая те, вчерашние огни гирлянд, что мигали и гасли в черных жерлах зрачков. Когда он поцеловал меня.

Пугаюсь, торопливо убираю пальцы.

И Иван опускает ресницы, пряча свой огненный взгляд.