Глава № 26

Настя

Я снова заснула в объятиях Матвея и проснулась уже утром, когда в палату зашла медсестра. Она сделала ему укол и снова тихо удалилась, сказав, что скоро принесут завтрак. За окном стучал дождь, и вылезать из-под теплого одеяла совсем не хотелось. Я была готова остаться здесь на весь день, проваляться в кровати рядом с Матвеем, болтать с ним, целовать и держать за руку. Но меня ждала встреча с еще одним любимым мужчиной, и только это могло заставить меня встать.

— Не уходи, — заворчал Матвей на мои попытки встать и крепче прижал к себе.

— Я к Павлику сегодня, — сказала я и перестала сопротивляться.

— Позавтракай со мной этой невкусной больничной едой и пойдешь.

— Я говорила, что ты неженка? — улыбнулась я.

— А я говорил, что могу защекотать тебя, чтобы ты не обзывалась?

И впился пальцами в ребра, заставляя меня визжать, вырываться и смеяться.

— Ладно, я пошутила, — сквозь смех сказала я, и Матвей разжал пальцы. — Тебе лучше?

— Когда ты со мной, мне совсем хорошо. Еще бы встать разрешили, а то у меня уже пролежни.

— Лежи и не ворчи, — сказала я, принимая поднос от милой женщины в белом колпаке.

На подносе стояла тарелка с молочной кашей, теплый чай и бутерброд с сыром. Я взяла ложку, зачерпнула кашу и поднесла Матвею. Он сморщился, но поел. Мы разделили с ним завтрак, я унесла поднос и, быстро чмокнув в губы, убежала за братом.

Я думала об игре, о том, что Матвей предложил стать капитаном. В прошлый раз мы с трудом одолели соперников, работая в паре, а сейчас его не будет. Я была абсолютно не уверена в себе, но мысленно настраивалась на то, что должна победить. Ради него, ради его цели, чтобы он мной гордился. И чтобы перестал рисковать жизнью, работая с отцом.

Последняя стычка показала, что там действительно все серьезно. И то, что Матвей сейчас лежит в больнице со швами на животе еще раз доказывает это. Поэтому у меня нет права проиграть. Будет чертовски сложно, но я должна сделать это. Должна спасти его, как он спас меня.

Я шла и мечтала о спокойной жизни, о том, что нам не придется бороться ни за свободу, ни за победу. Что мы вечерами будем гулять с Павликом, а потом вместе ужинать в нашей квартире. Возможно, будем ходить в гости к родителям Матвея, и его мама закормит брата печеньем.

Я забрала Пашку, и он снова начал искать глазами Матвея. Выбежал в его кепке, и я с улыбкой вспомнила тот день, когда братик выложил всю правду о нас. Тогда это казалось таким страшным, а сейчас обо мне знают все, и абсолютно плевать на это.

— Он заболел, Паш, — сказала я. — Не придет.

— А я ему рисунок нарисовал, — грустно произнес Павлик и достал сложенный листок из кармана.

На рисунке был изображен кто-то, судя по всему, Матвей, с мячом в руке.

— Мы можем сходить к нему отдать рисунок. Только ненадолго, и он не сможет с тобой играть.

— Да! — воскликнул Пашка и потащил меня за руку.

Павлик пер, как танк, даже не зная, куда идти. Мне приходилось менять направление движения, и он снова тащил меня вперед, очень торопился и боялся опоздать.

В больнице его пыл неумного поубавился — Павлик побаивался врачей, а тут их было так много, что он уже не рвался вперед. Дал почистить обувь, надеть бахилы и халат. Потом мы поднялись на второй этаж и зашли в палату.

С Матвеем были братья, но увидев нас, он чуть не подпрыгнул на кровати от радости. Павлик бросился к нему, но я остановила.

— Паша, аккуратно подойди и не кидайся.

Матвей похлопал по кровати рядом с собой, и Павлик осторожно сел. Протянул рисунок и замер в ожидании. Матвей расправил листочек и улыбнулся.

— Одно лицо, — сказал он. — Классно, мне нравится. Как дела, чемпион?

— Хорошо, — пробормотал Пашка и уставился на братьев. Потом снова посмотрел на Матвея, и снова на парней. — Вы похожи.

— Это мои братья, — сказал Матвей. — Иди, познакомься.

Павлик спрыгнул с кровати и подошел сначала к Тимуру. Тот протянул ему руку.

— Тимур.

Павлик крепко сжал ладонь и посмотрел на Марка.

— А я Марк. И я тоже младший, — сказал он.

Парни с любопытством разглядывали брата: они столько о нем слышали, но увидели в первый раз. Может, думали, он будет диким, все-таки в детдоме с малых лет, или агрессивным, как я. Но Пашка совсем не такой. Его детдом еще не успел сломать, и выглядел он совсем как обычный ребенок.

Мне так и не удалось утащить Павлика, потому что братья начали говорить, что я плохая сестра, раз пытаюсь выгуливать брата под дождем. Требовали остаться, потом Марк с Тимуром увели Пашку в буфет, откуда вернулись с кучей вкусняшек. Играли с ним в камень-ножницы, отгадывали его загадки и слушали рассказы. Пока братья развлекали Павлика, мы с Матвеем обсуждали игру. Он рассказывал о расстановке сил, о команде, с которой предстоит соревноваться. И чем больше он говорил, тем сильнее я нервничала. Мы разрабатывали стратегию, рисовали на листочке возможные варианты, и полностью погрузились в предстоящую игру.

— Я не справлюсь, — сказала я и уронила голову на кровать. — Я не смогу. Ты в этом много лет, и пытаешься научить меня за пару дней.

— Справишься, — уверенно сказал Матвей. — А если будет проигрыш, ничего страшного.

— Как это! — воскликнула я и подняла голову. — Очень даже страшно.

— Нет, — улыбнулся он. — Это всего лишь игра. Я уверен, ты сделаешь все, что нужно, и сделаешь это правильно. Но проигрыш — не конец света.

— Тебе придется ждать целый год до очередной попытки, Матвей! Снова проходить все этапы, а сейчас ты на финишной прямой.

Я не понимала, что происходит. Где горящие глаза того Матвея, что часами проводил на поле? Где его стремление, его воля и желание победить, несмотря ни на что? Сейчас он выглядел так, будто сдался. Проиграл еще до того, как начал играть. Он не верил в победу, он не ждал ее. Но почему? Я не думаю, что он не верит в меня — это точно не про него. Он всегда верил в меня больше, чем я сама.

Время шло быстро, но Павлик упорно отказывался возвращаться в детдом, умоляя остаться еще чуть-чуть. Пришлось позвонить воспитателю и отпросить брата еще на два часа. Я знала, что чем дольше он здесь, тем сложнее будет прощаться. Но он сдружился со всеми братьями, и бегал между ними, то играя, то болтая. У Павлика никогда не было отца, никогда с ним не играли старшие товарищи, и он хотел заполнить этот пробел за два часа. Несколько раз падал головой Матвею на грудь, требуя ласки, как котенок. Потом снова убегал к парням, и так до бесконечности.

Но реальность слишком жестока, чтобы всегда все было хорошо. И мне пришлось настойчиво сказать Пашке, что нам пора. Он обнял Марка и Матвея, и Тимур отвез нас в детдом. Снова долго прощание, просьбы забрать его и рвущееся сердце.

Заберу. Я обязательно заберу тебя, милый.

Подготовка к игре шла полным ходом. После того, как позвонил Андрей Викторович и сказал, что отец дошел до опеки, настроение заметно улучшилось. Потом мне об этом сообщила директор детдома, поставив в известность о том, что ему ничто не помешает забрать Павлика. Она не знала, что ему помешает самое главное — отсутствие желания.

У меня появилась фиктивная официальная работа в компании отца Матвея. Он держал меня в курсе каждого шага, и я знала, что его юристы попробуют решить вопрос без суда. Процесс был запущен, а мне оставалось только ждать результата. Андрей Викторович успокаивал меня и говорил, что шансы очень хорошие, и опека не найдет причин отказать. Его слова придавали сил, бодрили и поднимали настроение. Я с нетерпением ждала того дня, когда смогу забрать Павлика насовсем.

Опека приходила в мой институт и общалась с куратором. Олег Николаевич оказался на удивление приятным человеком, и рассказал обо мне столько хорошего, что я смущенно опускала взгляд. Потом они общались с Тимуром как с главой волонтерского движения, и мой холодный брат тоже не пожалел слов. Показывал фотографии с приюта, где я возилась со щенками, из леса, рассказывал о моем активном участии в благотворительности. Он не перебарщивал, говорил как истинный начальник — скупо, но уверенно.

Был и визит на мою квартиру, причем совершенно неожиданно. И я очень порадовалась тому, что приводила братьев, которые помогли отмыть комнаты от пыли и грязи.

Помогать мне вызвалась и Яна. Она тщательно замазала мои заживающие синяки и царапины перед встречей с опекой и дала свою одежду. Это тоже сыграло важную роль, потому что показаться побитой я не могла.

Вся работа, что была проведена за эти два месяца в институте была не напрасна. Андрей Викторович и его юристы не совершили волшебство, они лишь правильно использовали мои же инструменты. И я гордилась собой, братьями и их отцом. Без них я не смогла бы сделать и половины того, что было сделано.

Пока Андрей Викторович помогал вытаскивать Пашку из приюта, я готовилась к игре. Утром — учеба, потом два часа тренировки с командой, а потом я бежала к Матвею. Была с ним до вечера и убегала в общагу. Каждая минута была расписана, и чем ближе день соревнований, тем сильнее трепетало внутри.

Матвей уже медленно, прихрамывая, ходил по палате, и уверенно шел на поправку. Я придерживала его, и пока он разрабатывал мышцы, рассказывала о подготовке. Он слушал, давал советы и наставления.

Мама Вера оставляла мне в палате Матвея подарки — выпечку, салаты, и много разных вкусностей. Я ужинала в больнице домашней едой и, кажется, начала набирать вес. Я передавала ей маленькие записки со словами благодарности, и Матвей ворчал, что мама полюбила меня больше, чем его. Пару раз мы сталкивались с ней в палате, и она обнимала меня, как родную. Как-то незаметно мы сдружились и с ней, и с отцом братьев.

Андрей Викторович оказался не таким, каким я себе его представляла. Я думала, он холодный, как Тимур, и поначалу слегка побаивалась его. Но мы много общались по телефону и в больнице, и всегда он говорил спокойным, даже ласковым тоном. Ни разу от родителей Матвея я не услышала презрительные нотки: мол, сирота, нищая, нашему сыну не подходит. Наоборот, они приняли меня так, словно мы с Матвеем уже лет десять как поженились.

Хотелось поставить время на паузу, научиться играть еще лучше, разработать стратегию, чтобы стать уверенней. Но время неумолимо утекало сквозь пальцы, и приближался день игры.

Вечером, накануне игры, после тренировки я ушла в общагу отдыхать. Перед сном поболтали с Матвеем по видеосвязи, но мне нужно было выспаться и набраться сил. Яна дала мне какие-то таблетки, и я проспала всю ночь, даже не видя сны.

И вот этот день настал. Я не знаю, как Матвей всегда выдерживал это волнение, потому что я справлялась с трудом. С парнями мы подготовили зал, еще раз все обсудили и хорошо размялись. Я была готова к игре, но не была готова занимать роль капитана. У Матвея это так хорошо получается, он словно рожден для этой роли, а я нет.

Парни были настроены серьезно. Все понимали — это последняя, решающая игра. Никто не шутил, не смеялся, заражаясь моей нервозностью. У меня не получалось настроить команду, потому что не хватало настроя самой. И вся моя уверенность постоянно таяла, оставляя только понимание: я не справлюсь.

Команда соперников была более расслабленной. Уверенные в своих силах, они поглядывали на нас с ухмылкой, что жутко бесило. А злость — не лучший товарищ в решающей игре. В попытках успокоиться, я отвернулась и смотрела на приходящих зрителей. Увидела Марка, а следом за ним шел Матвей, опираясь на Тимура!

Я ахнула от неожиданности и подошла к нему, даже не понимая, чего хочу больше: поругать, что ушел с больницы или обнять, потому что дико нуждалась в нем. Именно его присутствия мне не хватало в такой ответственный момент.

Но сюрпризы на этом не закончились. Позади братьев шли их родители. Вся семья Филатовых собралась посмотреть на мой провал, на мой позор, и я была в ужасе.

— Матвей, ты почему ушел из больницы, — возмутилась я.

— Я не мог пропустить финальную игру, — сказал он с улыбкой.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я и обняла его.

— Ну, сестричка, мы пришли смотреть, как ты порвешь всех, — сказал Тимур.

— Болеть будем громко, — подхватил Марк.

Я помогла Матвею сесть на лавку и посмотрела на всех. Я не стала волноваться меньше, наоборот. Но они были здесь, моя новая семья. Они пришли поболеть не только за Матвея, но и за меня. Даже родители, которые не одобряли выбор сына. И я поняла… Поняла, что это не моя игра.

Я обернулась на команду и позвала парней. Они подбежали, похлопали Матвея, и я сказала:

— Правила немного меняются. Капитан вернулся, а это значит, что снова слушаемся его.

— Насть, ты чего? — удивился Матвей. — Я не могу.

— Ты не будешь играть. А командовать ты можешь и с лавочки. — И добавила громче для парней: — Команда, слушаем наставления нашего капитана!

Матвей аккуратно поднялся, опираясь на плечо Тимура, и его глаза загорелись. Он был в своей стихии, да, не мог играть, но мог контролировать. Ведь он не просто капитан, он — талисман команды.

И он начал давать наставления, указания, шутил и все было, как перед любой игрой. Парни расслабились, смеялись, и явно были довольны тем, что их капитан вернулся. А меня отпускало волнение. И не потому, что я не хотела быть капитаном, а потому что это дело Матвея. Никто никогда не заменит его. Никто лучше него не знает свою команду и этот зал.

— Все, парни, — заканчивал Матвей. — Я верю в вас! Мы шли к этой игре три года, и вы сможете! Покажите им, кто тут самый крутой!

Мы убежали на поле, и началась игра. Я сразу поняла, что соперников не переоценила — они оказались сильными, и ушли в отрыв на первых минутах тайма. Но мы не сдавались, твердо стояли на ногах, быстро бегали, и под нашей обувью скрипели полы. Я помнила прошлую игру, когда мы работали с Матвеем в паре. Его жесты, взгляды, голос. И пусть его сейчас не было на поле, я знала, что он смотрит на меня. Я не могла подвести его.

— Матвей—

Когда я узнал, что Тимур позвал родителей на игру, был, мягко говоря, в шоке. И видеть, как отец занимает место на лавочке, а потом смотрит игру, было очень-очень странно. Я наставлял команду, и, повернувшись к нему увидел в его глазах что? Гордость?

Я сидел на лавочке в окружении родных, и каждый болел по-своему. Марк громко свистел и кричал, мама охала, когда Настя падала и хлопала, когда забрасывала мяч. Тимур молчал, но дергался каждый раз, когда кто-то сталкивался с Настей. Отец тоже молчал, но наблюдал с интересом. Я нервничал, несколько порывался подскочить, но всегда останавливался рукой старшего.

Было безумно тяжело наблюдать за игрой со стороны, руки очень скучали по мячу. Почти две недели я не был на поле, и тоска медленно съедала меня. Как же хотелось подскочить, побежать, пристроиться к своей команде, чтобы бороться вместе, как и всегда. Но я не мог. И не только из-за травмы, но и потому что обещал отцу бросить спорт. Я знал о работе его юристов, о том, как он старается выполнить свою часть сделки. Мне оставалось выполнить свою.

Соперники уверенно вели счет, но отрыв был небольшим, и оставался неплохой шанс нагнать во втором тайме.

— Настя хорошо играет, — внезапно сказал отец с улыбкой. — И матерится.

— Да, — ответил я тоже с улыбкой. — В этом зале мы и познакомились.

Перед глазами возникли воспоминания, как Настя первый раз пришла сюда, наехала на меня, что я перемещаюсь, а потом бросила вызов. Как требовала относиться с ней как к парням, занимала мужскую раздевалку и отказывалась носить кроссовки, которые я ей купил. Как играла в одиночку, выплескивая злость, и пила из крана вонючую воду. Я помнил все, казалось, что каждую тренировку и игру, где была она. Именно ее сила воли, упертость и желание быть как все покорили меня. Во время тренировок я смотрел только на нее, как бы ни старался отвести взгляд. И вот она снова здесь, но теперь она — мои руки и ноги. Настя отказалась от роли капитана, но настойчиво ведет команду к победе, которая должна быть моей. Но она не знает, что эта победа ничего не изменит в моей жизни.

Команды ушли на перерыв с отрывом в восемь очков в пользу соперников. Уставшие и потные, мои ребята сначала выпили воды, а потом подошли ко мне.

— Матвей, они слишком шустрые! — воскликнула Настя, взмахнула руками и задела отца по носу. — Ой, Андрей Викторович, простите бога ради, я на эмоциях.

— Вам не нужно быть шустрыми, будьте хитрее. Не пытайтесь их обогнать, пытайтесь обхитрить, — сказал я. — Десятый номер у них самый опасный, закрывайте его активнее.

И понеслись наставления. За первый тайм я изучил поведение каждого из соперников, и делать это со стороны намного удобнее, чем во время игры. Они внимательно слушали, кивали головами, и настраивались на игру. Каждого похлопал по плечу, Насте сжал руку и отправил готовиться.

Команда пошла строиться, но Настя остановила их. Встала перед ними, обвела парней суровым взглядом.

— Значит так. Настроились на победу, мы не имеем права проиграть. Да, сложно, но куда деваться! Мы должны это сделать ради капитана, который верит в нас! Всего одна игра без него, а вы уже раскисли без мамочки! Он пришел хромой, с дыркой в животе, пока его врачи по всей больнице ищут и для чего? Чтобы смотреть, как мы позорно просираем игру? Ну-ка собрались, сопли подтерли и настроились! Плакать потом будем, все поняли?

Я улыбался, слушая ее. Пожалуй, лучшей мотивации уже не будет. Она буквально говорила моими словами, и парни внимательно слушали, кивали, не отводя взгляд. А я безумно гордился ей — своим самым сильным, самым упертым игроком.

— Что будет, если твоя команда победит? — спросил отец.

— Выйдет в студенческую лигу. Будет представлять регион на всероссийских соревнованиях, — с грустью сказал я.

— Ты помнишь наш уговор?

— Конечно, — ответил я.

— Если команда сейчас победит, наш уговор утратит силу.

— Что? — я повернулся к отцу.

— Я помогу Насте за то, что она спасла тебя и твоих братьев. За то, что показала, какими должны быть родители. А ты останешься в спорте. Победа покажет, что ты на своем месте, даже когда не играешь.

— Пап… — протянул я.

— Я увидел, что это не простое развлечение, а что-то большее. Увидел, как ты горишь этим, и как команда ценит тебя. Я не имею права лишать тебя этого.

Я не знал, что сказать. Готов был прыгать на этой лавке, если бы не швы. Готов был подбежать к Насте и расцеловать ее за то, что она изменила всю нашу семью. С трудом сдержался, и со свистком впился взглядом в свою команду.

Мои ребята догоняли, забирали очки, и закидывали мячи из последних сил. Напряжение в зале нарастало с каждой секундой, с каждым очком. Я сжимал кулаки, кричал, руководил, и снова победа стала моей целью.

Настя выкладывалась по полной. Применяла все советы, что я давал, была агрессивна и настойчива. Разница в очках сокращалась, команды шли нога в ногу, и чем ближе свисток, тем напряженней становился воздух. Играли ребята, а вытирал пот со лба я, тер ладони о брюки, и дергался сильнее Тимура.

До свистка оставалось несколько секунд, и соперники шли на одно очко впереди. Мяч у Насти, но она стояла далеко от кольца, соперники выстроили оборону, и ей было не пробиться. Шанс всего один, и он последний. Она замешкалась — далеко.

— Давай!! — закричал я, вкладывая в это простое слово всю веру в нее.

И Настя прыгнула, кинула мяч и сразу застыла на месте. Все замерли, наблюдая, как мяч описывает дугу в воздухе. Сердце перестало стучать, дыхание замедлилось. Зал молчал. Наступила такая тишина, что я слышал тиканье секундной стрелки на отцовских часах.

Попадание в кольцо. Три очка. Свисток судьи. Победа!

Тут же зрители взорвались овациями, закричали, засвистели, захлопали. Стоял такой шум, что закладывало уши. Громче всех кричали братья и мама, уже охрипшими голосами они скандировали на весь зал, а я лишь медленно кивнул. Она победила. Я верил в нее.

Настя рухнула на колени, закрыла лицо руками, и ее плечи вздрогнули. Парни из команды подлетели к ней, подхватили и начали обнимать, тискать, пока она вытирала лицо руками и смеялась через слезы.

Зал скандировал, Тимур хлопнул меня по плечу, помог подняться и добраться до команды. Парни еще обнимали Настю, но расступились, заметив меня.

— Вы справились, — сказал я. — Я горжусь вами!

— Без тебя бы мы не справились, — ответила Настя, вцепилась в мою спину и прошептала: — Я люблю тебя.

Я крепче сжал ее, показывая, что я слышу. И я тоже люблю. С каждой минутой все больше и больше.

— Мы в лиге, команда! — закричал я, обнимая девушку, без которой ничего бы не получилось.

Тут же к нам подошли родители, и мама заставила Настю оторваться от меня. Обняла ее, поцеловала в голову, хвалила. Отец пожал мне руку и кивнул.

— Ну что же, поздравляю, сын. Ты действительно на своем месте.

Я обнял отца, впервые за последние много лет. Так мечтал услышать эти слова, и вот они прозвучали. Я был счастлив. Теперь по-настоящему. У меня было все: и любимая девушка, и любимый спорт, и братья, и вновь обретенный отец.