Глава № 7

Настя

Ох, этот Матвей! Ворвался, как ураган, в мое спокойное утро, накормил, повеселил и убежал, словно его и не было. И даже мою благодарность не принял, чтобы я себя должником не чувствовала. Скоро я начну привыкать к этой странной заботе братьев, но так и не пойму — зачем им это нужно?

Матвей прав: он и живой, и хороший, и красивый. Все в нем есть, кроме одного: мы живем в разных мирах, по разным принципам и правилам. Он легко расстается с деньгами, а я вынуждена голодать, беречь каждую копейку. У него есть семья, родители, поддержка, и он не боится сближаться с людьми.

Но он заставил второй раз произнести ненавистное мной слово благодарности. И, если Тимуру я выдавливала его, то Матвею сказала легко, искренне и без опаски. Страшно это — кажется, я начинаю доверять ему, вот уже и помощь просила, и «спасибо» дважды сказала, и от еды не отказалась. Этот веселый парень с добрым сердцем меняет меня против моей воли, и, кажется, заставляет внутри что-то екать.

Вот надо же было ему появиться сейчас! Шла я себе спокойно, думала о встрече с братом, а теперь он влез в мои мысли. И прочно засел в них.

К брату я пришла в хорошем настроении, и стояла в коридоре в предвкушении встречи. Нас ждала прогулка — как сестра я могла забирать Павлика, правда, для этого нужно было иметь хорошие отношения с директором. Но и в этом не было проблем.

Пашку вывели ко мне уже одетым, и он сразу кинулся мне в ноги, крепко сжимая меня своими маленькими ручками. Я подхватила его, прижала к себе и долго не могла отпустить. На руках вытащила на улицу, несла его по тропинке, и сгорала от желания украсть брата, уехать куда-нибудь и не возвращать назад.

— Хочешь мороженое? — сказала я Пашке на ухо, и от сильно закивал головой.

Я поставила брата на землю, взяла за руку, и мы двинулись в кафе. Мне хотелось подарить ему целый мир, но пока могла позволить только мороженое. Конечно, это не заменит ему дом, но подарит хоть частичку тепла под названием «семья». Немного нормальности в нашем ненормальном мире.

В кафе было малолюдно, и я отправила Павлика занимать свободный столик. Купила его любимое клубничное мороженое в рожке, посыпанное кусочками шоколада.

Павлик сидел на стуле и болтал ногами. Я села напротив него, протянула мороженое и застыла на месте. Брат схватил рожок и сразу начал слизывать шоколад с верхушки. А я смотрела на синяк на лице брата.

— Что случилось, Паш? Тебя побили?

Павлик машинально потрогал синяк на скуле и кивнул.

— Кто и почему?

— Старшие мальчишки, — сказал Павлик. — Я им яблоко с обеда не отдал.

— Ты говорил воспитателю?

— Насть, ты что! Разве можно ябедничать!

Я провела по щеке брата пальцами, понимая, что местные правила он усвоил хорошо. Только мне от этого не было легче.

— Один раз такое было?

— Дразнят постоянно. Федотов и Покровский.

— Так им же по пятнадцать! — воскликнула я.

Павлик кивнул. Вот же мрази! Кулаки непроизвольно сжались, и будь я сейчас там, этим двоим надавала бы по башке.

— За что они тебя дразнят, Павлуш?

— Они всех дразнят. Говорят, что теперь у меня нет защиты.

Пашка хрустел рожком, быстро запихивая в рот мороженое — привычка, выработанная в детдоме. Если быстро не съесть, могут отнять. Первое время мы с братом часто оставались без второго и фруктов. Не привыкшие глотать еду, не пережевывая, ели медленно, как учила мама. И за это лишались булочек, хлеба, яблок и компота. Так мы выработали другую привычку — есть как можно быстрее. Я до сих пор не могу отвыкнуть от этого, хотя в детдоме последний год у меня уже никто ничего не мог отнять, и сейчас не отнимет. Но страх остался.

Я вспомнила, как проглотила обед, купленный Матвеем в столовой, и его удивленный взгляд. Как выпивала сразу всю бутылку воды, даже если не было сильной жажды. Но оставлять что-то про запас нельзя — и это доказала Полина, выбросив мою еду.

Павлик доел мороженое, и мы ушли на детскую площадку. Я не могла перестать думать о синяке на лице брата, о том, что его обижают там, и будут обижать еще долго. Мне нужна была другая работа. Копить на адвоката теми жалкими суммами, что я получаю курьером, придется очень долго. Но что я могла?

Я медленно вздохнула, раскачивая Павлика на качелях. Нужно брать еще вечерние смены после пар. Хотя бы пару часов, но это ускорит процесс, и копить придется не полгода.

В своих мыслях и переживаниях я чуть не забыла, для чего здесь. Заставила себя отключиться, схватила брата, и мы побежали играть. Бегали, прыгали, прятались, громко смеясь. Пашка хохотал, визжал и трудно было сказать, что этот ребенок растет в детдоме.

Возвращались мы с хорошим настроением, только все равно тревожилось внутри. Ребята гуляли на улице, и я привела Пашку к воспитателю. Мне хотелось ей задать вполне логичный вопрос: почему у брата синяк? Но не стала. В этом не было никакого смысла.

Мы долго прощались с Пашкой под его слезы и мольбу поскорее забрать отсюда. Я держалась. Я снова держалась ради него. А потом двинулась на соседнюю площадку, туда, где гуляла старшая группа.

— Федотов! — крикнула я пацану, и он с недовольным лицом подошел ко мне.

Типичный выродок — лицо такое, будто весь мир лежит перед ним. Думает, что ему все можно и все простится.

— Еще раз ты тронешь Пашку, я тебе ухо оторву и заставлю сожрать, — спокойно и тихо сказала я. — Ты знаешь, я могу.

— Ты больше здесь никто, и тебя никто не боится, — фыркнул Федотов.

— Ошибаешься, сопляк. Я все еще сестра Павлика, и такая же злая. Напомнить, как твой неугомонный друг чуть самого драгоценного не лишился? Тоже хочешь?

Федотов снова фыркнул, пытаясь показать себя смелым.

— Не зли меня, пацан. Я могу устроиться сюда нянечкой и тогда ты у меня на завтрак не яблоки будешь есть, а содержимое горшков.

Он ухмыльнулся, а мне хотелось ему врезать. Если бы не надзиратель, который внимательно следил за нами, так и случилось бы. Но я не могла распускать руки, я должна быть ХОРОШЕЙ! Это слово скрипнуло на зубах, и я с трудом проглотила его.

— Я предупредила. В следующий раз разговора не будет.

И ушла, пытаясь снова загнать свою ярость так глубоко, чтобы ее нельзя было достать. Я не могла выплескивать агрессию ни на свободе, ни в стенах детдома. Должна учиться быть спокойной и равнодушной, даже если брата, будь они прокляты, бьют! Как же сложно отучиться от старых привычек, быть нормальной и адекватной. Это не просто сложно, это невозможно, когда вокруг столько идиотов!

Всю смену я работала, как на иголках, постоянно вспоминая синяк и грустный взгляд Пашки. Добивали эти самолюбивые, бессовестные люди, то открывающие дверь три часа, то ворчащие, что еда холодная. И снова мне пришлось сдерживаться, не хамить в ответ. Недавно я уже огрызнулась на клиента, за что получила нагоняй от руководства. На первый раз мне простили справедливое отношение к наглой роже, на второй обещали штраф. Эта работа с моей вспыльчивостью мне точно не подходила, но выбора не было. У меня вообще уже пять лет как нет выбора, и возможности делать то, что хочу я!

Вдобавок пошел дождь, и последние заказы я разносила в темноте и вся мокрая. Но хотя бы успевала до отбоя в общаге, и даже оставалось время в запасе. А к холоду я уже начала привыкать, как и к мокрой одежде, потому что в последнее время я совсем не чувствовала тепла, только рядом с Павликом.

Последний заказ упал в элитный дом. Сюда редко заказывали фастфуд — люди, живущие здесь, явно не питаются картошкой фри. Мысленно я перебирала варианты — что обычно едят жильцы таких домов: заказывают из ресторана дорогущие блюда или им готовит личный повар? Наверняка, у них огромные, светлые кухни, золотые ложки и стаканы из настоящего хрусталя.

Мечтая о жизни в таком доме, я прошла стандартный звонок в домофон на воротах, и поднялась в квартиру на бесшумном лифте с огромными зеркалами. Глядя на свое отражение, мне стало совсем грустно — абсолютно мокрые волосы, поникшие глаза с синяками, и желтая жилетка, которая мне совершенно не шла и не спасала ни от дождя, ни от холода. Я дрожала всем телом, пытаясь согреться, чтобы не пугать клиентов, но у меня не получалось. Мне было дико холодно и тоскливо, но не только от дождя, еще от несправедливости сиротской жизни.

В светлом коридоре с огромной цифрой «12» на стене я прошла привычный ритуал. Поиск нужной квартиры, сумка на пол возле двери, быстрое «Здрасьте», даже не глядя на клиента. Достала пакет из сумки, подняла взгляд, чтобы отдать заказ, и внутри все рухнуло в пятки.

Матвей. Молчаливый, удивленный взгляд. Быстро бегающие глаза по моему уставшему лицу, дрожащим рукам, мокрым волосам и одежде. Позади него с таким же видом стоял Тимур. Они оба смотрели на меня как на ожившую мумию, воскресшего из могилы мертвеца или какое-то чудо света. Я тоже застыла, мечтая осознать, что сошла с ума от холода и усталости, а на самом деле передо мной совершенно другие люди. Просто похожи на Филатовых. Но чем больше я смотрела в темные глаза, тем четче было осознание: я в здравом уме, к сожалению.

Вот здорово. Я так боялась, что меня увидят одногруппники, так не хотела, чтобы о моей работе узнали в институте и общаге, и вот, пожалуйста. Два черноглазых брата смотрят на меня.

— Ваш заказ. Приятного аппетита, — на автомате сказала я, сунула Матвею в руки пакет и побежала вниз по лестнице, даже не дожидаясь лифта.

Уже на улице я немного успокоилась. Увидели и что? Что плохого в том, что я работаю? Не бывает плохой работы, если она приносит деньги. Я не делаю ничего противозаконного, не ворую и вообще… Какое мне дело до того, что они узнали? Почему это так задело меня, что я кинулась бежать со двора, и остановилась, только когда дом остался далеко позади. Мне было не страшно. Мне было стыдно.

Матвей

Тепло от пакета грело ладони, но мне все равно было холодно. Перед глазами стояли дрожащие пальцы, мокрые волосы и одежда. Настя дрожала вся, и еле выговаривала слова, а на ее месте в подъезде осталась лужа.

— Что застыл? Пошли, — сказал Тимур и забрал у меня пакеты.

Я захлопнул дверь, но тело рвалось туда, вниз. Догнать, отвезти в тепло, напоить горячим чаем, дать сухую одежду. Сделать хоть что-нибудь, а не просто отступить. Но я знал, что она этого не захочет, и я сделаю только хуже. Настин испуганный взгляд говорил об одном: она не хотела этой случайной встречи, стыдилась или что-то другое. И точно не будет рада видеть меня.

Я вернулся в кабинет отца, где братья уже разбирали пакет с едой и жевали бургеры. Отец фастфуд не любил, но к нашим вкусовым пристрастиям относился равнодушно. Марк протянул мне бургер, а я отказался. Кусок в горло не полезет, зная, что она там замерзшая и голодная.

— Я же говорил, не простая девчонка, — сказал Тимур с набитым ртом.

— А какая? Она работает, что в этом такого? — возмутился я. — Или ты не знал, что молодежь часто курьерами подрабатывает.

— Не в этом дело, братец, — сказал Тимур и повернулся к отцу. — Вот смотри, пап, твое мнение. В институте появилась девчонка. Учится с Марком в одной группе, записалась ко мне в фонд и к Матвею на баскетбол. И тут еще и еду приносит, когда мы здесь. Совпадение, думаешь?

Отец — всегда серьезный, в белой рубашке даже дома, с легкой сединой на волосах и такими же темными, как у нас глазами, сидел в своем дорогущем кожаном кресле. От него пахло не домом, а властью. Ему даже не нужно было открывать рот, чтобы понять, какой он человек. Такой воткнет ручку в глаз за простое слово, которое ему не понравится, даже если это его сын.

Единственная слабость нашего отца — это мать. Он всегда любил ее так, что можно позавидовать. Наша мама хрупкая, добрая женщина, прочно заняла место в сердце сурового отца, и только с ней он позволяет себе быть человеком. Она может ворчать на него и даже ругаться, а он все равно будет целовать ей руки и говорить, какая она красивая.

— Совпадений в нашем бизнесе не бывает! — сказал отец. — Вы давно должны усвоить правило: если один и тот же человек появляется в разных местах рядом с вами, это система. Что за девочка? Кто она? Откуда?

— Не знаю, — ответил Тимур. — Загадочная личность. Но жутко агрессивная. Одной девчонке чуть лицо не разбила. Я о ней знаю только одно — у нее есть младший брат.

Я с удивлением посмотрел на старшего: откуда он это знает? Всего за день выпытал у нее информацию о семье, этот жук точно растет копией отца.

— Пап, она обычная девчонка. Или на улице выросла, или семья неблагополучная. Питается плохо, одевается тоже. Денег нет — вот и все объяснение, — сказал я.

— А на подарки сдала без проблем, — встрял Марк. — Ведет себя тихо.

— Последите за ней, разговоры послушайте, — сказал отец и постучал пальцами по столу.

— Ты же с этой блондинкой общаешься, Марк. Пусть она в общаге слушает, — сказал Тимур. — И учишься в одной группе.

Марк дожевал картошку, вытер руки салфеткой и посмотрел на старшего.

— С ней Матвей хорошо общается, пусть он и следит.

— Да пошел ты, — рявкнул я.

— Заткнитесь! — сказал отец. — Что сложного, я не понимаю? Подошли, припугнули и узнали, что надо! Мне учить вас что ли?

— Пап, мы не может запугивать, она учится с нами. Потом разнесет слух по институту, зачем? — сказал Тимур.

Отец задумчиво посмотрел на него и кивнул.

— Согласен. Подключу других ребят.

Я подскочил с дивана так резко, что отец нахмурился. Но мне было плевать. В них не осталось ничего человеческого, ни капли сострадания, и я не понимал — как мать терпит эту жестокость! Хотя, о чем это я — она просто не знает, что делает с сыновьями ее муж. И пусть у нее Марк любимчик, к нам с Тимуром она тоже относится с материнской нежностью и заботой.

— Я сам все узнаю! — сказал я. — Не трогайте ее!

Отец кинул взгляд на Тимура и кивнул ему, ожидая объяснений. Меня же нельзя спросить, меня вообще здесь нет! Никогда его не интересовало ни мое мнение, ни я в принципе.

— Влюбился братец, — хмыкнул старший. — Рыцарем себя возомнил.

— Влюбился? — сильно удивился отец. — В бедную? В курьера? Хотя, о чем это я. Ты же у нас спортсмен, да, Матвей? На бизнес ты клал, хочешь быть простым смертным.

Я с силой сжал челюсть, чтобы промолчать. Чтобы не нахамить отцу, и было катастрофически сложно сдерживаться.

— Короче, Тимур, вопрос этот реши, — сказал отец, снова делая вид, что меня здесь нет. — Под твою ответственность. А теперь о задании. Есть люди, которые мне палки в колеса вставляют, нужно побеседовать с ними. Узнать, что хотят, дать понять, что связываться с нами не стоит. Стрелку забейте, пообщайтесь.

— Что за люди? — отреагировал Тимур.

— Опасные люди. Разговора может не получиться, так что готовьтесь ко всему.

Я подошел ближе к столу и заглянул в отцовские глаза. Я не хотел этим заниматься и видеть отца я не хотел. Его и родителем-то можно назвать с натяжкой, он давно перестал им быть. Теперь это работодатель, тюремщик, надзиратель: кто угодно, но не отец.

— Ты так спокойно отправляешь сыновей на убой? А мама в курсе?

Упоминание матери срабатывало всегда отлично. Отец медленно поднялся с кресла, облокотился ладонями на стол и просверлил меня взглядом. Таким, каким обычно смотрит Тимур: злым, высокомерным, без капли сочувствия и уважения.

— Я с детства вас учил драться. Вы прошли отличную подготовку, чтобы уметь защищать и себя, и меня. Я дал вам все, что вы хотели, и да, теперь пришло время расплачиваться за это. А если узнает мать, то ты пострадаешь первым, Матвей.

— Ты не дал самого главного: отцовской заботы и любви. Для тебя люди — разменная монета, и мы в том числе. Подумаешь, грохнут одного из нас, останется еще двое. Грохнут всех — не беда, наймешь других парней.

Сдерживать свою злость к этому человеку становилось невозможно. Я давно перестал нормально разговаривать с ним: обычно либо игнорирую, либо хамлю. И отцу это жутко не нравится, как и я сам. Никогда я не был для него сыном, только помощник для старшего, нелепое приложение к Тимуру.

Отец смотрел на меня ненавистным взглядом. Таким, что холодок бежал по спине, но я не боялся. Мне надоело это все, комом в горле стояла его работа, его приказы и то, что он не считает нас за людей.

— Тимур, убери своего брата с моих глаз, — прошипел отец.

Конечно, старший прихвостень сразу поднялся с дивана, торопясь выполнить приказ отца.

— Я сам уйду! — выплюнул я в сторону брата, быстро вышел из кабинета, а потом из квартиры.

Я бежал вниз по ступенькам, не в силах вынести больше ни эту семью, ни этот дом. Знал, что мне нужно только одно — мяч и кольцо. Но поздний вечер и дождь говорили, что придется справляться с гневом самостоятельно. И я побежал. По лужам, по грязи, под крупные капли дождя, падающие на разгоряченное лицо.