Глава 13. Открытая рана
Человек — единственное животное, которое причиняет другим боль, не имея при этом никакой другой цели.
Домой мы с Соней возвращались в полной тишине. Дочка сидела сзади и скучающе рассматривала что-то в окне. Рядом лежал ее школьный ранец и тканевая сумка со сменной обувью. Я иногда поглядывал на Соню в зеркало заднего обзора. Напряжение в машине было ощутимым.
Нужно было поговорить насчет того, что случилось. Меньше всего мне хотелось, чтобы дочка привыкла к физическому разрешению конфликтов. Это неправильный подход не только для девочки, но и для мальчика. И всё было куда проще, если бы не причина драки. Мы снова подобрались к опасной черте, что именовалась ярко-красными буквами «МАМА».
Стоя на светофоре, я усердно пытался выстроить правильную модель своего поведения и разговора, который должен состояться. Возможно, куда проще было бы так сильно не зацикливаться на случившемся. Но я прекрасно понимал, что это не простая ситуация. Здесь всё намного глубже и Соня у меня уж очень смышлёная девочка и неплохо понимает некоторые взрослые вещи.
Я искренне боялся, что дочка может закрыться, отгородиться от меня и со временем лишь уплотнить свою «защиту». Тогда мы точно отдалимся друг от друга и никогда уже не будет того милого и задорного Цыплёнка. Многие родители почему-то уверены, что лишь какая-то сверхсерьезная ситуация может кардинально что-то изменить в хорошую или в плохую сторону. Я же убежден, что каждая мелочь, каждая отдельная ситуация по-своему влияет на взаимоотношения родителя и ребенка. Нет определенной черты, доверие строится годами, но в то же время его так легко разрушить.
Когда мы зашли домой, мы первым делом вымыли руки и переоделись. Сегодня Лёхе придется самому рулить работой, потому что оставить сейчас дочь я никак не мог. Подогрев обед, я налил себе кофе и прислонился поясницей к подоконнику.
Соня вошла на кухню в своей привычной домашней одежде. Банты уже были сняты, но хвостики дочка не спешила распускать. Пододвинув стул, она уселась и взяла ложку. Еда осталась нетронутой.
— Ты меня накажешь? — тихим серьезным голосом спросила Соня и медленно подняла грустный взгляд на меня.
— Разве я тебя когда-нибудь наказывал? — я сделал глоток кофе, и он вдруг показался мне запредельно горьким.
— Нет, — Соня опустила взгляд в тарелку. — Если она еще раз так скажет, я еще раз сломаю ее линейку и дёрну за косички, — столько непоколебимой решительности и серьёзности в голосе собственной дочери меня напугали.
— Пусть Настя говорит всё, что захочет. Эти слова будут на совести ее родителей. Кулаки ничего не изменят. Драка может только усугубить ситуацию.
— Папочка, но Настя! Она ведь…
— Помолчи, пожалуйста, — спокойно произнес я. — Ты знаешь правду. Я знаю правду. Разве этого недостаточно? Меня совершенно не интересует то, что обо мне думают другие.
— Но я не хочу, чтобы тебя обижали!
— Разве я выгляжу обиженным?
— Нет, — тихо отвечает Соня.
— Цыплёнок, я прекрасно понимаю, что ты это сделала из любви, из чувства справедливости. Понимаю, что ты хотела меня защитить. Понимаю, что тебе это было неприятно слышать. И… Знаешь, — я отставил кружку и подошел к дочери. — Мне это очень приятно. Правда. Но прошу тебя, не нужно повторять всё это снова, ладно? Ты ведь у меня такая умница.
Соня молча встала со стула и крепко обняла меня. Ее маленькие плечики вдруг затряслись. Нет! Только не это! Я не мог видеть то, как моя дочь плачет. Это, пожалуй, то единственное, что обезоруживает меня и делает уязвимым.
— Цыплёнок, — почти беззвучно проговорил я и обнял дочку.
Этот момент обжигающим оттиском запечатлелся в моей памяти. Я ощущал боль своего ребенка и эта боль, пожалуй, самая невыносимая для родителя.
— Если наша мама вернётся, — сквозь всхлипы проговорила Соня, — то я ее видеть не хочу. Вот так! Не хочу. Она нас бросила. Мы ей не нужны. А она не нужна нам, — дочка говорила это с таким надрывом и с горячими слезами на глазах, что внутри меня всё болезненно сжалось.
Я присел на корточки и крепче обнял Соню. Мне не хотелось, чтобы она испытывала чувство ненависти. Это слишком отравляющая эмоция, слишком меняющая сознание.
Кажется, в тот миг на кухне я превратился в одну сплошную рану. Большую и бесконечно кровоточащую. Я могу многое вытерпеть и на многое просто закрыть глаза. Когда не стало матери, я закрыл все свои эмоции и приоткрывал их лишь для Дашки. Я не хотел ощущать боль, не хотел ранить себя. Наверное, именно поэтому, когда повзрослел с ужасом обнаружил, что не умею нормально демонстрировать свои эмоции. Никакие. Ни положительные, ни отрицательные. Это уже потом Соня будто вдохнула в меня новую жизнь, сняла тот старый ржавый замок с моей души. Но я всё равно в определенных ситуациях внешне умел оставаться непоколебимым. Но не сейчас. Не тогда, когда моя дочь плачет и лихорадочно шепчет, что никогда в жизни не согласится встретиться с собственной матерью.
Одинокая горячая слезинка скользнула по моей щеке и застыла на верхней губе. Я проглотил эту слезинку, а она оказалась неожиданно горькой.
В тот день мы рано легли спать и проснулись лишь под вечер, потому что невыносимо хотелось есть. Соня успокоилась, да и я тоже вроде бы пришел в себя. Но рана всё равно осталась. Она покрылась коркой, но никуда не исчезла.
Субботним утром меня неожиданно разбудил звонок Лёхи. Беспощадный человек. Я в этот день хотел выспаться, особенно хотелось отдохнуть после вчерашнего непростого и крайне эмоционального дня. Соня еще спала.
— Ты чего в такую рань звонишь? — сонно спросил я, когда вышел на кухню.
— Дружище, новость одна есть, — возбужденно ответил Лёха. — Подумал, что будет лучше, если я тебе как можно раньше скажу об этом.
— Ну и что это за новость такая, раз ты не мог ждать?
— Твоя… Вернее, Алёна в город вернулась, — на выдохе заявил друг. — Мне мать сказала. Она ее видела.
Мне почудилось, что я услышал выстрел. Кажется, это лопнул наш с Соней уютный тёплый мир. Рана в моей душе опять упрямо начала кровоточить.