Глава 32. Правда

Загляните в свои собственные души и найдите в них искру правды, которую боги поместили в каждое сердце и из которой только вы сами сможете раздуть пламя.

— Сократ.

На пассажирском сидении лежал большой белый конверт с эмблемой частной лаборатории. В этом конверте хранилась вся правда. Но пока что она была запечатана. Я долго не мог решиться обратиться в лабораторию, чтобы провести тест ДНК. Как бы там ни было, а я всё равно любил Соню и не представлял своей жизни без моего голубоглазого Цыплёнка.

Родная мне Соня или нет — не имело значения. Меня больше беспокоило то, сказала мне Алёна правду или нагло солгала в попытке рассорить нас с дочерью. Я хотел вернуть себе покой. Хотел прекратить каждый день думать обо всём этом.

В конце концов, собрав всю волю в кулак, я решил сделать этот чертов тест и поставить финальную точку. Если Соня окажется родной, я сделаю всё, чтобы Алёна и ее мамаша больше не имели доступа к моей семье. Если же тест покажет, что Соня не моя дочь, я швырну его Алёне прямо в лицо. Пусть она не думает, что кровная связь или ее отсутствие поменяет в корне мое отношение к дочери. Да, будет трудно всё объяснить Соне. Но зато у меня в руках окажется правда и никаких неловких ситуаций не возникнет.

Волнение присутствовало. Я хотел и в то же время не хотел распечатывать конверт. Отчасти мне было даже стыдно за то, что я всё-таки решился сделать этот тест. Пришлось украдкой с Сониной расчески снять волосы. Это был единственный вариант, чтобы не вовлекать дочь во всё то, что я решил устроить.

Полторы недели мучительных ожиданий и вот я сегодня утром забрал конверт. Хотел его вскрыть вместе с Аней, но в последний момент отказался от этой затеи. Я должен сделать это сам. В одиночестве. Машина плавно остановилась у входа в городской парк. Это место было для меня символичным, особенным. Здесь мы так часто с Соней гуляли: рассматривали синиц, учились кататься на велосипеде и обожали есть мороженое в кафе неподалёку. К слову, это кафе всё еще работает, словно некий якорь, что связывал меня с зеленой молодостью.

Стоял ясный октябрьский день. Уже было холодно, но солнце самую малость всё равно пригревало. Взяв конверт, я вышел из машины. Холодный ветер моментально заполз за шиворот рубашки, поэтому я быстро застегнул пальто.

В своем желании узнать правду именно в парке я был жутко сентиментален. Не скажу, что я стыдился этого. Просто ощущалась некая судьбоносность. Точки моей жизни внезапно сошлись там, где частично всё и началось.

Я вдруг вспомнил того двадцати трёхлетнего Олега. Сломанного, но не лишённого стойкого желания идти вперед. Это было давно и одновременно будто только вчера. Время так быстротечно.

Перекладывая конверт из руки в руку, я прошелся вдоль узкой аллеи. Синицы всё так же летали и опускались на спинки деревянных лавочек. Пройдя аллею, я вышел к входу в кафе. Посетителей было немного. Я занял самый дальний столик и заказал себе чашку кофе.

Кончики пальцев немного подрагивали. Когда принесли кофе, я сделал несколько маленьких глотков и расстегнул пару пуговиц на рубашке. В последнее время мне иногда вдруг становится тяжело дышать, и левая рука резко начинает неметь. Это всё из-за нервов и частично из-за того, что я пытаюсь гасить в себе эмоции, заталкивая их куда-нибудь глубоко в себя. Нельзя так.

Чтобы не мучиться еще больше, я взял конверт и быстро вскрыл его. Достал лист бумаги, сложенный вдвое. Развернул. Во мне жила маленькая частичка надежды на то, что Соня всё-таки окажется моей дочерью. Это дало бы полную гарантию, что я не обреку ее на такую жестокую правду. Но… Чуда не случилось. Реальность, как всегда, была беспощадной в своей искренности.

Соня — не моя родная дочь. Алёна не солгала. Она могла бы сказать мне сто раз другую, не такую убийственную правду. Но она была честной, и эта честность выбила из меня весь дух. Сейчас между мной и Соней и так витает слишком напряженная атмосфера, а такая правда вряд ли сгладит острые углы.

Нервно подрагивающие пальцы сжали лист бумаги, превращая его в ничто. Я закрыл глаза, плотно сжав зубы. В груди уже знакомо закололо и больно стянуло, будто кто-то надел стальной обруч на сердце. Все мои мысли были сконцентрированы лишь на том, как я всё расскажу Соне? Где я найду правильные слова? Как смягчить удар? Как сделать так, чтобы минимизировать душевную боль собственной дочери? А она будет… Эта боль. И станет еще больней, если я утаю эту правду.

— Папочка? — я услышал Сонин голос и на секунду подумал, что схожу с ума.

Открыв глаза, я увидел дочь. Она стояла в нескольких шагах от моего столика, нервно стискивая в руках шапку и перчатки. Лицо заплаканное. Взгляд растерянный. Я удивился приходу Сони. Никто не знал, что я буду здесь. Да я вообще не планировал сюда приезжать, это случилось спонтанно.

— Цыплёнок, — я отбросил бумажку и хотел встать, но тянущая боль в груди резко усилилась и показалось, что сердце подскочило к горлу.

В солнечном сплетении нестерпимо начало жечь. Мизинец, затем безымянный палец, а потом и вся левая рука резко занемела. Перед глазами всё поплыло. Язык будто разбух, и я не сумел выдавить из себя хотя бы слово. В ушах зашумело.

Я не понимал, что со мной происходит. Но явно что-то было не в порядке.

— Папочка!

Встать не получилось. Я хотел расстегнуть рубашку, потому что стало душно. Дышать нечем, но не успел. В глазах потемнело. Причем так быстро, будто кто-то выкрутил у меня в голове рубильник.