15. Богдан

Ася озирается по сторонам, явно чувствуя себя неуютно под взглядами бывших соседей. Прямая спина ссутуливается, расправленные плечи опускаются вниз, пухлые губы сжимаются в тонкую изломанную нить, пока мы пересекаем двор от импровизированной парковки до обшарпанного барака, который чудом простоял эти восемнадцать лет и не развалился.

Подчиняясь минутному порыву, я подхватываю крохотную кисть девчонки и крепко сжимаю в своей руке. Ася поднимает на меня взгляд и грустно улыбается, но расправляет плечи и задирает нос. Смешная девчонка!

На детской площадке, через которую мы вынуждены пройти, сидят подростки, в их числе и прыщавый юнец — парень Аси. Я бросаю предупреждающий взгляд на свою спутницу, но это ни к чему: девушка смотрит только на меня.

«Привет, Ася», — раздаётся нестройный хор голосов.

Она замедляется, тихо здоровается, глядя в землю. На её щеках появляется румянец, и я ревностно обвиваю её талию рукой. Идиот! Просто идиот! Кому и что доказать пытаюсь? Прыщавым пацанам, которые слюни пускают на мою девочку, или завистливым девчонкам, которые уже прикинули в уме стоимость её шмоток?..

— Хорошо выглядишь, Аська. — говорит одна из «подруг» томным голосом.

Крашеная блондинка с отросшими корнями, поплывшей косметикой и нелепыми красными губищами в вызывающем платье.

— Спасибо, Сонь, — вежливо отвечает Ася. — Извините, нам пора. Поболтаем как-нибудь в другой раз.

Она торопится уйти от своих друзей. То ли меня стесняется, то ли их. Не то, чтобы мне было не насрать, но девушка явно расстроена.

«Ты погляди, какая цаца! Будет теперь носом воротить, — доносится до нас, и Ася ускоряет шаг. — Посмотрим, как запоёт, когда её папик наиграется и придётся возвращаться с небес на Землю!»

«Вот-вот, — вякает неудавшийся ухажёр, — не знал, что она такая шалава! Взяла и замутила за моей спиной с этим верзилой!»

— Боже мой, какой стыд, — бормочет Ася, — ну что за придурки!

— Просто забей, — советую ей. — Языками чесать — не мешки ворочать.

— Может быть, однажды я научусь не принимать злые слова близко к сердцу, но пока мне тяжело даётся это.

— Просто ты должна понять, что совершенно не важно, что про тебя думают и судачат другие, когда ты точно знаешь, как обстоят дела на самом деле.

— Разве мнение окружающих…

— Наплевать, — перебиваю её, — ты и я знаем правду, для остальных можно показать то, что нужно.

С невозмутимым видом подхватываю Асю на руки. От неожиданности она крепко обвивает руками мою шею. Я чувствую себя последним кретином, но всё равно целую её, тесно прижимая к своему телу. Когда она расслабляется достаточно, я просто иду дальше. С ней на руках. Мимо старушек на лавке, мимо пьяных забулдыг у входа в подвал. До самого подъезда. И только там опускаю на землю.

— Я подарю тебе самое лучшее будущее. — говорю ей. — Тебе никогда не придётся возвращаться сюда. А они… так и останутся хабалками из старых Химок.

— Ты не можешь, Богдан, — шепчет Ася.

Я внимательно смотрю в её глаза. В них скапливаются кристально прозрачные слёзы.

— Уверен, что могу. Навряд ли в твоих мечтах есть что-то трудновыполнимое.

Она закусывает нижнюю губу, отчего вся моя кровь приливает к паху. Ася поднимается на носочках, прижимается к моим губам, и я жалею о каждом произнесённом слове. О каждом действии.

2000 год.

— Знаешь, о чём я мечтаю, Богдан? — со смешком спрашивает Маша.

Мы стоим под раскидистым клёном у её подъезда. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, во дворе светит лишь одинокий фонарь на детской площадке.

— О чём же?

— Я мечтаю выйти за тебя замуж и родить тебе сына, — шепчет Маша, поднимаясь на носочках и прижимаясь к моим губам.

Я целую её. Я даже не сомневаюсь, что её мечты — что-то трудновыполнимое. Если она этого хочет, то так тому и быть…

— Я исполню каждое твоё желание, ты же знаешь.

— Обещай мне, Богдан, — внезапно всё веселье заканчивается. Маша Миронова смотрит на меня серьёзно. — Что бы ни случилось, обещай, что выполнишь то, что я попрошу.

— Конечно, я обещаю, Маш, — опрометчиво говорю ей.

Опрометчиво, ещё не зная, чего мне будет стоить данное обещание.

Наши дни.

— Тьфу, это Асенька что ли? — слышу за спиной и отрываюсь от пухлых губ.

— Кажись, она.

— Тьфу, какая прости Господи выросла, — старческий голос давит на мозги, и я не выдерживаю:

— Какие-то проблемы, мамаша?

Конечно, меня попросту игнорируют. Две пожилых дамы торопливо проходят мимо и ныряют в подъезд. Ася невесело усмехается:

— Добро пожаловать в мир сплетен и глупых инсинуаций, Богдан Давыдович. На вашем месте я бы хорошенько призадумалась, стоит ли связывать жизнь с такой распутницей.

Взрываюсь от смеха. Что угодно, лишь бы не тонуть в печали её шоколадных глаз! Но расслабиться надолго она мне не даёт.

— Я бы хотела, чтобы это было правдой, Богдан, — шепчет Ася. — Хотела бы получить лучшее будущее…

— Но..?

— Но сказок не бывает, — грустно вздыхает она. — Знаешь, я никогда не видела свою мать, но именно сейчас понимаю, как сильно на неё похожа. Мы даже делим одну судьбу на двоих. Отец её не любил, но она стала его женой. Жаль, что в её жизни не было мужчины, который любил бы её достаточно сильно, чтобы спасти…

Сердце пропускает удар, а потом и вовсе останавливается:

— Так и в моей жизни, Богдан, нет теперь никого, кроме тебя.

Она не дожидается ответа. Возможно, он ей и вовсе ни к чему. Входит в подъезд и поднимается по лестнице. И только там осекается.

— Ключи у тебя?

— Чёрт, нет, не брал.

Ася едва заметно хмурится, но тихо стучит в дверь, а я с досадой вздыхаю. Я и не подумал вернуть ей ключи с того дня, как положил их в свой карман в день нашей встречи. В день, когда я забрал её из дома, чтобы сделать своей женой.

Сейчас я думаю, что надо бы вернуть. Бабушку она навещает хоть и нечасто, но лишние переживания ей ни к чему.

Старуха Агриппина выглядывает в щёлку и удивлённо сощуривается на нас.

— Гости приехали, — распахивает дверь, пропуская нас в квартиру. — Что же не предупредила, Асенька? Я даже обед не сготовила, за продуктами не сходила, не убрано у меня, ещё и стирка…

— Бабулечка, — резко выдыхает Ася. Её голос звучит тихо и грустно, — это всего-то я… Ну и Богдан… Не суетись. Я просто хотела повидаться, соскучилась.

Ася бережно обнимает бабушку, и глаза старухи увлажняются. Я не хочу им мешать, поэтому прохожу в крохотную кухоньку и задумчиво изучаю пустые полки холодильника, потом прохожу в ванную и мою руки, то и дело цепляясь взглядом за тазы с замоченным бельём.

Ася просачивается в тесное помещение, пропахшее сыростью, плотно прикрывает дверь и упирается лбом в мою спину, запуская руки на мою грудь. Она стоит тихо несколько мгновений, а потом отстраняется.

— Придётся немного задержаться, ты не против? Я должна помочь бабушке, мне не нравится, как она сдала в последнее время.

— Сделай мне кофе, и я буду ждать столько, сколько тебе будет нужно.

Стараюсь не смотреть в её глаза, кричащие о спасении. Нет у меня средства, нет решения, всё должно быть так, я не могу освободить Асю и оставить жить здесь.

Пока она драит вручную бельё, я устраиваюсь в кресле напротив старухи и смотрю осуждающе.

— Помнится, мамаша, я передавал деньги, причём немалые, — максимально прямо задаю вопрос, который мучил меня с самого первого дня, и она хмурится.

Встаёт, медленно добредает до комода и достаёт из-под самого низа стопки постельного белья сложенную наволочку. В ней ровными пачками выложены купюры — за восемнадцать лет скопилось много.

— Нам никогда ничего от тебя не было нужно, ирод, — вздыхает Агриппина Юрьевна, выкладывая их на стол передо мной. — Сами справились. Теперь — и подавно. Забирай.

— Вот вы упрямая, мамаша! — недовольно цокаю языком. — Чего ради, скажите, девчонка впроголодь жила, без ремонта, без мало-мальски приличных шмоток, в этой нищете?

— Не в деньгах счастье, Богдан. Я давала ей всё, на что была способна. Ася выросла хорошей и доброй девушкой. Она не заслужила жизни в неравном браке без любви, сынок. Не заслужила. Ты можешь забрать назад все свои деньги, не сомневайся, я не взяла оттуда ни копейки, забирал бы и оставил её в покое. Но ты не можешь, я понимаю. Гордыня твоя покоя нам не даст. Но не думай, что ты купил её у меня.

— Агриппина Юрьевна, я хотел, — с нажимом говорю старухе, — чтобы Ася жила с единственным близким человеком, покуда это возможно. Заметьте, я легко мог забрать её и обеспечить нужным воспитанием. Но я уважил вас и оставил девочку дома. Я хотел, чтобы Ася не нуждалась в малом, поэтому ежемесячно передавал вам деньги. А вы, вместо того, чтобы купить ребёнку лишний килограмм фруктов или нарядное платье, упёрлись рогом. Вы же не рассчитывали, что я не доживу до дня её восемнадцатилетия и не исполню то, что пообещал вам?

— Знала бы, куда твои подачки привезти, уже давно бы вернула, — кряхтит она, игнорируя все мои слова. — Нельзя раздраконивать ребёнка тем, что не принадлежит ей по праву. Всё, что у неё было, это жалкая старуха и пенсия. Мы жили по возможностям и не надеялись ни на кого. Потому что в целом мире нас было только двое.

— Она могла жить в нормальных условиях, — качаю головой, — не смотреть дикаркой на заморские фрукты, не объедаться втихушку по ночам сладостями, не штопать бельё и носки…

Я прикрываю глаза. Эти чёртовы моменты упрямо лезут на память. Короткие вспышки ударяющих по самолюбию фрагментов нескольких недель её жизни рядом со мной. Не долбанный словесный оборот, а какая-то убогая реальность, в которой Ася пробирается ночами в кухню и лопает датское печенье и бельгийский шоколад, запивая простой водой.

— Она не из твоего мира, Богдан, — тихо замечает старуха Агриппина и обводит рукой ветхую мебель. — Вот её мир. Всё, что она видела и знает.

— К чёрту! Просто к чёрту! Вы сознательно лишили её лучшей жизни, которую я мог вам обеспечить. И обеспечивал ведь! Если бы я только знал…

— Ты бы знал, если бы хоть раз удосужился заехать в гости, а коли нет, то и суда нет.

Стискиваю руки в кулаки. Это какая-то бесконечная гонка по кругу, и я не могу сойти с дистанции. Сколько раз останавливал себя, чтобы не наведаться, чтобы не сотворить какую-нибудь отчаянную глупость или дикость, боялся не сдержаться, отправить девчонку куда подальше, и вот теперь почти жалею, что доверил старухе единоличное воспитание Аси.

— Всё к лучшему, Богдан. Ей ни к чему знать, что все эти годы ты пытался быть попечителем, пытался обеспечить ей хорошую по твоим меркам жизнь.

— Я и не собираюсь обсуждать с ней наши позабытые дела и договорённости, — кидаю старухе. — Просто пытаюсь понять, в чём была ваша проблема, почему бы не дать внучке лучшее, имея такую возможность?

— Ты не поймёшь, сынок. Думаешь, ей нужны были цацки или платья? Она жизни другой не видела, всегда при мне, помогала с малых лет, училась, была послушным ребёнком, никаких проблем с ней не возникало, потому что не избалованна. Она всегда нуждалась во внимании и любви, нелегко расти сиротой. Не деньги главное, как ты не поймёшь, Богдан? Ты можешь купить ей бриллианты, оплатить образование, отправить в путешествие в любую точку мира, а она всё равно будет несчастна и одинока. Вот, на что ты её обрёк с самого рождения. Нет ничего хуже, чем быть невольницей у того, кто не способен открыть своё сердце для любви.

— Бабушка! — ахает в дверях Ася, и я перевожу на неё взгляд.

Не знаю, как много она слышала, как давно стоит там. Её шоколадные глаза снова полны слёз. Зря я это затеял. Просто зря. Дрянной день перед очередным деньком похуже просто не мог стать лучше за несколько часов наедине с ней, которые она предпочла провести здесь.

Ася с топотом проходит в комнату и говорит:

— Бабушка, я тебя, конечно, очень сильно люблю и уважаю, но, пожалуйста, не нужно строить предположения на основе своих неверных суждений. Я не собираюсь вдаваться в подробности, но я вовсе не невольница и у нас с Богданом Давыдовичем просто прекрасные отношения. Я тебе обещаю, что в обиду себя не дам и мы непременно со всем разберёмся. Тебе абсолютно не о чем переживать, правда, Богдан?

От серьёзного выражения лица маленькой чертовки мне смешно. Я понимаю, что: а) ни хрена она не слышала, б) ведёт какую-то свою игру для единственного зрителя в этой комнате. Для своей бабушки. Поэтому просто киваю:

— Именно, Ася. Я как раз пытался убедить твою бабушку, что ей стоит принять мою помощь и позволить оплатить ремонт в квартире, установку бытовой техники и… — Ася удивлённо переводит взгляд на деньги, а потом несдержанно кидается мне на шею.

— Спасибо тебе, спасибо! — шепчет она мне в лицо, чмокает несколько раз в губы и краснеет, отстраняясь. — Видишь, бабушка, Богдан очень хороший и заботливый. Нам сильно повезло, что он так щедр и добр. Тебе будет проще справляться с хозяйством, когда у тебя появится стиральная машинка и перестанет подтекать труба.

Ася закусывает губу и смотрит на меня:

— Богдан, мне нужна твоя помощь.

По её тону понимаю, что она в маленьком шаге если не от истерики, то от едва сдерживаемых рыданий. Поднимаюсь, не глядя на старуху, и иду за девчонкой.

— Мне всё равно, что творится между нами в твоём доме, Богдан, — тихо говорит Ася, заходя в ванную, — но на некоторое время… мне нужна твоя помощь. Бабушка должна думать, что между нами мир и согласие.

— Ты хочешь её обмануть? — удивляюсь я. — Почему?

Трясущимися руками Ася достаёт из потрёпанной сумки папку и протягивает мне. Я листаю, изучаю документы и перевожу взгляд на лицо девушки. Она уже не таясь утирает слёзы рукавом.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? Подыграешь?

Снова перевожу взгляд на бумаги в своих руках. Карцинома левой молочной железы четвёртой степени. Посмертный приговор для её старенькой бабушки. Вот почему старуха так осунулась — болезнь съедает её с каждым днём.

— Давно ты знаешь?

— Буквально только что узнала, случайно уронила сумку, нашла папку и изучила всё… Она ничего мне не сказала. Ничего!

В шоколадных глазах столько обиды и боли, а сама Ася льнёт ко мне в поисках… утешения?.. поддержки?.. Обнимаю её, и она цепляется пальцами за мои плечи.

— Ты сделаешь это для меня, Богдан? — спрашивает она. — Поможешь мне?

— Я попробую найти клинику, врачей… — даю ей пустую надежду. Идиот! Просто идиот!

— Перестань, максимум, что можно сделать, это немного облегчить её страдания. Четвёртая стадия рака груди… — обречённо шепчет она, срываясь на слёзы.

— Я уверен, что при должном уходе Агриппина Юрьевна будет жить ещё… некоторое время…

— Наверно, ты прав, — Ася закусывает губу. — Но всё то время, пока она будет жить, Богдан, я хочу, чтобы у неё не было ни капли сомнения, что я счастлива и… любима.

Я хочу спросить, зачем ей это надо, учитывая, что старуха Агриппина не из тех, кто тешит себя иллюзиями, но она продолжает:

— Я хочу, чтобы она была спокойна за меня, лишние переживания ей ни к чему. Если получится найти клинику и продлить ей жизнь поддерживающей медициной, это прекрасно, но в любом случае ей незачем волноваться ещё и обо мне. Когда всё закончится… — она заглядывает мне в глаза, — я останусь совсем одна и мне будет всё равно, что происходит в моей жизни, но сейчас… Пусть она поверит, что я могу быть счастлива с тобой, Богдан. Пожалуйста. Я сделаю всё, что пожелаешь, только помоги мне её убедить.

Я уверен, что это чертовски неправильное решение, уверен, что потом мне ещё не раз придётся пожалеть, разгребая навалившиеся проблемы, но прямо сейчас я не смею отказать этой девочке с огромными печальными глазами цвета молочного шоколада.

— Не переживай, — говорю ей, — ты не одна. Всегда, когда тебе нужна поддержка, ты можешь рассчитывать на меня. Я никогда не откажу, если в моих силах тебе помочь, куколка.

— Значит, — Ася облизывает свои губы, — разыграем любовь?