Эпилог

Аурика

Конечно, я собиралась! Иначе просто и быть не могло. Но ждать оказалось куда сложнее, чем я думала. Связь на острове, куда отправили Давида, была отвратительной. Иногда он звонил каждый вечер, и тогда казалось, что расстояние – всего лишь цифры. А иногда пропадал на три, четыре, а то и пять дней.

И каждый раз я уговаривала себя не паниковать. Только сердце все равно не слушало доводов разума. Особенно после того, что мы уже пережили.

Каждый раз, когда телефон молчал слишком долго, внутри просыпался страх. Тихий. Почти незаметный. Но липкий и приставучий.

А вдруг что-то случилось? А вдруг он передумал? Охладел. Перестал понимать, на кой черт он на это вообще подвязался. А вдруг... Нет. Дальше я себе думать запрещала. Потому что иначе просто не выдержала бы.

Реабилитация оказалась ничуть не легче, чем обещали врачи. Иногда мне казалось, что мое тело объявило войну. Каждый новый шаг давался через боль. Каждое упражнение превращалось в маленькую пытку. По вечерам мышцы дрожали так, что я не могла удержать в руках кружку с чаем.

В такие дни мне отчаянно хотелось услышать Давида. Хотя бы на минуту. Мне не нужны были длинные разговоры. Не нужны красивые признания. Хватило бы простого: «Я здесь», чтобы я просто убедилась, что все между нами по-прежнему! Но по закону подлости, именно когда он мне был нужен больше всего, телефон молчал особенно долго.

Тогда я ложилась на кровать, закрывала глаза и представляла, как он сидит где-нибудь на берегу океана и проклинает оборвавшуюся связь или погоду. В конце концов, Тарханову вдали от меня тоже было непросто. Работы у него оказалось столько, что к вечеру, в те редкие моменты, когда нам все же удавалось связаться по видео, он уже едва ворочал языком, но все равно упрямо твердил, что совсем не устал, чтобы не волновать меня лишний раз. Я делала вид, что верю. А он в свою очередь притворялся, что не замечает, как я морщусь, когда меняю положение тела, или как вцепляюсь пальцами в край стола после особенно тяжелого дня в реабилитационном центре.

Мы оба врали из лучших побуждений. Давид – чтобы я не чувствовала себя виноватой из-за его работы. Я – чтобы он не сорвался и не прилетел обратно первым же рейсом.

И все же жизнь не остановилась.

По понедельникам, средам и пятницам меня возили в реабилитационный центр, где доброжелательная женщина с лицом серийного убийцы заставляла меня делать упражнения, которые, кажется, вообще противоречили возможностям человеческого тела.

– Еще два шага, Аурика.

– Я не могу.

– Можете.

– Ноги отваливаются.

– Пока обе на месте.

– Вы бессердечная.

– Поэтому и выбрала эту профессию.

Иногда после занятий я ненавидела ее почти так же сильно, как расстояние между мной и Давидом. А потом возвращалась домой и понимала, что сегодня прошла на три шага больше, чем неделю назад, и преисполнялась безграничной к ней благодарностью. Постепенно ходунки сменились тростью. Потом я начала оставлять и ее возле кровати, правда, только дома, и только когда никто не видел.

Родители мне не звонили… А я почему-то этого все же ждала, да. Никак не в силах постигнуть того, как так можно поступать со своим родным ребенком. Копалась в себе. Вытравливала жившую, оказывается, внутри мысль, что чем-то заслужила такое к себе отношение. И благодарила Елену Васильевну за то, что она как-то предложила мне поговорить с психологом. Удивительно, как много скрытого внутри и во многом определяющего мою жизнь я не замечала до того, как согласилась пройти терапию!

Елена Васильевна… Она приезжала через день, неизменно привозила еду в таких количествах, будто готовилась пережить со мной блокаду, и каждый раз утверждала, что оказалась неподалеку совершенно случайно.

Однажды она приехала в восемь утра с кастрюлей борща.

– Просто мимо проезжала, – невозмутимо сообщила она.

– Борщ тоже оказался в кастрюле случайно?

Я рассмеялась, не чувствуя больше ни неловкости, ни желания немедленно объяснить, что не нуждаюсь в заботе. И просто достала тарелки…

Герман Сергеевич, напротив, держал дистанцию. Он не звонил по десять раз в день и не спрашивал, поела ли я. Иногда лишь присылал короткое сообщение: «Машина будет в десять». Это означало, что водитель отвезет меня в центр. Или: «Внизу курьер». Так у меня появились новый ноутбук, специальное кресло для работы и несколько учебников, которые я давно собиралась купить, но все откладывала.

Я пыталась возмущаться. Он отвечал: «Это не подарок. Вложения в образование». После этого спорить становилось особенно сложно.

А вот с Иваном мы вообще никак почти не взаимодействовали. Потому что я поняла – Тарханова это напрягает. И всякий раз за его нелепой ревностью я видела то, чего раньше, наверное, не заметила бы. Страх. Но вовсе не тот, который заставляет мужчину запирать женщину дома или требовать бесконечных доказательств любви. Другой. Что и я в какой-то момент присоединюсь к людям, считающим, что Иван в сто раз лучше. Надежнее. Спокойнее. Достойнее. Перспективнее. Поэтому я не сердилась. Удивлялась только тому, что при всем при этом Давид сам же и предложил мне помощь брата.

– Мне никто не нужен, – повторяла я.

– Кроме меня?

– Кроме тебя.

– Так и запишем.

– Куда?

– В брачный договор.

– Тарханов, мы даже не помолвлены.

– Временная техническая сложность.

Я расхохоталась. А потом вдруг дошло:

– Постой, ты что, правда настаиваешь на брачном договоре?!

– Конечно. Вдруг ты все же усвистишь к своему травматологу и оберёшь меня до нитки? – скалился Давид.

– А-ха-ха… Ладно. Будет тебе договор.

После таких разговоров засыпать становилось еще тяжелее. Впервые в жизни я настолько верила какому-то человеку, мужчине… что невозможность быть с ним причиняла мне почти физическую боль.

За две недели до начала учебного года я впервые дошла от спальни до кухни без трости. Расстояние было смешным. Несколько метров по ровному полу, без порожков и препятствий. Любой здоровый человек преодолел бы его, даже не заметив. Я же остановилась возле барной стойки, тяжело дыша и чувствуя, как по спине стекает пот.

Сиделка смотрела на меня так, будто я только что выиграла олимпийское золото.

– Еще обратно нужно, – предупредила я.

– Может, для начала немного передохни?

– Нет.

Я хотела как можно скорее вернуться к привычной жизни и отбросить трость. Не потому что я стыдилась своей слабости. Стыда не было. Просто мне хотелось уверенно шагать навстречу новой жизни. К тому же чем дольше я оставалась неподвижной, тем больше жирка скапливалось на теле, усложняя и без того непростой процесс реабилитации.

Однажды, уже осенью, когда листья во дворе начали желтеть, а я впервые решилась выйти на прогулку без трости, прошлое все-таки догнало меня. Костя поджидал меня возле дома. Я узнала его сразу. Хотя он был мало похож на себя – выглядел осунувшимся и небритым. Будто постаревшим за эти месяцы на добрый десяток лет.

Живот скрутило от привычного, наверное, уже фантомного страха…

– Аурика...

Я молча остановилась, убеждая себя, что во дворе достаточно камер, и Костик это понимает.

– Что тебе надо?

– Разговор есть.

– Нам не о чем с тобой разговаривать.

– Да ладно. Родные же люди, а ты вон как ко мне…

– Я? К тебе? Ты серьезно? – усмехнулась я. Костя яростно растер лицо.

– Слушай, окей. Действительно вышло какое-то недоразумение. Признаю. Наломал дров. Ну, хочешь, я извинюсь? Прости. И поговори уже со своим… парнем.

– О чем поговорить? – кося под дуру, я хлопнула ресницами, на самом деле прекрасно понимая, как он хотел назвать Даву…

– Да откуда мне знать?! – взорвался Костик. – Скажи ему, что не держишь на меня зла. Попроси остановиться. Ты хоть понимаешь, насколько далеко все зашло?! Мне вообще-то срок светит!

Я смотрела на него и все-таки… не понимала. Когда-то этот человек казался мне почти всесильным. Я жила с оглядкой на него. Училась угадывать интонации, шаги, его настроение по звуку проворачивающегося в двери ключа. И мне казалось, от него зависит моя жизнь. А теперь передо мной стоял жалкий, испуганный мужчина, который, тем не менее, даже сейчас пытался найти себе оправдания. И сделать меня виноватой.

«Ты меня довела». «Я не хотел». «Ну, подумаешь, вспылил. С кем не бывает?»

Как же часто он повторял, что просто не может себя контролировать. Какая же это ложь! Человек, который не умеет себя контролировать, не выбирает, на кого наорать или кого ударить. Не выбирает жертву. Абьюзеры нападают исключительно на тех, кто слабее. Оставаясь удивительно покладистыми с теми, кто может дать им отпор.

Я смотрела на брата и понимала, что больше не испытываю перед ним страха. Осталась только брезгливость…

– Хорошо, – пожала плечами я.

– Хорошо? Значит, ты с ним поговоришь?

– Да, – пообещала я. А потом и правда поговорила. Зачем? Затем, что поняла – он больше не имеет надо мной власти. Я просто не хотела растрачивать нашу с Давидом жизнь на месть. Она не приносила мне удовольствия. Единственное, чего я хотела, так это перевернуть ту страницу своей жизни, чтобы незамедлительно начать новую. И знаете, наверное, это и есть истинное освобождение. Которое наступает вовсе не тогда, когда твой враг наказан, а тогда, когда он перестает занимать хоть какое-то место в твоей новой жизни.

– Слушай, Аурик, да я тут и ни при чем.

– Серьезно?

– Да. Я перестал им интересоваться после того, как сломал ему челюсть. Все, что происходит сейчас, он устроил себе сам. Просто раньше ему все сходило с рук, а теперь перестало. Так он точно тебя не тронул? Я сейчас позвоню Ивану. Где была его хваленая охрана?!

– Эй-эй! Прекрати. Все нормально, правда… Не стоит раздувать из этого проблему. Мы поговорили, и все. Думаю, он все понял. И вообще я это рассказала тебе вовсе не для того, чтобы пожаловаться… Не хочу тратить на него наше время.

– А что хочешь? – мгновенно переключился Дава, ныряя рукой под резинку низко опущенных на бедра спортивок.

– Дава! – ахнула я.

– Да, это я… Поласкай себя для меня. У меня уже крыша едет…

Так и жили. Осень незаметно сменилась зимой. Я вернулась к учебе. Передвигаясь еще не так быстро и ловко, как мне бы того хотелось, но с каждым днем все увереннее. Давид с головой ушел в работу. Судя по редким рассказам, проект оказался настолько масштабным, что конца ему пока не виделось.

Зато виделось другое. Отец, наконец, перестал относиться к нему как к мальчишке. В разговорах Давида все чаще мелькало короткое: «Отец сказал, что я хорошо справился». И каждый раз после этих слов он будто немного смущался, а я улыбалась. Потому что знала – он точно заслужил похвалу.

До Нового года оставалось всего несколько дней. Я уже почти смирилась с тем, что встречать его придется одной. Связь снова пропала. На этот раз почти на неделю – штормило.

Всеми силами я пыталась себя не накручивать. Не проверять телефон каждые пять минут. Не вслушиваться в каждый звук за окном. В конце концов, взрослые люди умеют ждать. Правда ведь?

Поэтому тридцать первого декабря я спокойно нарезала салат на кухне у Елены Васильевны, слушала, как Иван спорит с Германом Сергеевичем о каком-то двигателе, и украдкой поглядывала на часы.

Без четверти одиннадцать. Без десяти одиннадцать. Без пяти одиннадцать. А ведь как встретишь Новый год – так его и проведешь! Я так расстроилась, боже. Стала невнимательной и рассеянной… А потом услышала знакомый голос, и даже ушам своим не поверила!

– С наступающим.

Нож выскользнул из пальцев и глухо ударился о столешницу. Сердце замерло. Я медленно обернулась, во все глаза уставившись на осунувшегося заросшего и, кажется, дочерна загоревшего Давида с дорожной сумкой через плечо.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом он бросил сумку прямо на пол. И оказался рядом раньше, чем я успела сделать хотя бы шаг.

– Господи... – выдохнул он, прижимая меня к себе так крепко, будто боялся, что я снова исчезну. – Господи, как же я соскучился...

Я засмеялась сквозь слезы.

– Дав...

– Молчи.

Он целовал мои волосы. Лоб. Щеки. Губы. Словно пытался наверстать месяцы разлуки за одну минуту.

– Ты похудел, – пробормотала я.

– А ты...

Он вдруг отстранился. Окинул меня пристальным, жадным каким-то взглядом. Я машинально опустила глаза. За эти месяцы я действительно несколько поправилась. Реабилитация, почти полное отсутствие привычной активности... Честно сказать, я надеялась успеть вернуть себе форму к его возвращению. Не срослось. И это неожиданно сильно по мне ударило. Но он очень быстро развеял все мои страхи:

– Черт… Какая же ты красивая...

Я уткнулась носом ему в шею. Он пах морозом. Самолетом. Океаном. Домом. Будущим, которое, я теперь в том не сомневалась, у нас непременно будет, неважно, сколько еще продлится его проект, и сколько раз нам еще придется расставаться.

Мы уже выдержали самое страшное. Остальное переживем тоже. И все у нас будет. Даже маленькие Тархановы.

– Чего улыбаешься? – тихо спросил он.

– Да так.

– Нет уж. Рассказывай.

Я только покачала головой. Потом. Обязательно, но чуть позже. Куда нам спешить, если впереди у нас целая жизнь?! Жизнь, которая, я не сомневалась, будет очень и очень счастливой.