Глава 20. Первая ночь

Слова ангела в который раз за этот день шокируют и бесят. Именно бесят! Такое впечатление, что кто-то издевается над нами или устроил веселый розыгрыш, вот только нам с Ульяной невесело.

Нет, я ничего не имею против, если красивая и изящная женщина окажется в моей постели, одного взгляда на нее достаточно, чтобы во мне проснулись первобытные инстинкты, но все же: мы едва знакомы, да еще и не ладим.

Идея Ульяны о скрытой камере и меня заводит. Почему мы не подумали о ней сразу? Поверили на слово этому небесному болвану. Вдруг, и правда, лейтенант права: нас разыгрывают, а мы идем следом, как телки на поводке.

Ангела обыскиваем со всей страстью, хочется еще и тумаков ему надавать, но берегу укушенную руку. Анестезия уже перестала действовать, чувствую нарастающую боль. Мы с девушкой лезем в одни и те же карманы, ощупываем обшлага пиджака, отвороты брюк.

И сталкиваемся, сталкиваемся, сталкиваемся…

В один момент я вдруг понимаю: боли нет, движения легкие и свободные.

— Твою ж мать! — вопим оба и бросаем Пайеля.

— Что, вредители, добились своего? — встает, отряхивается тот и показывает на медальоны.

Да, достигнутый прогресс исчез, словно его и не было. Перламутровые сосудики светятся насыщенным голубым цветом, будто никогда и не желтели.

Ульяна плачет. Слезы текут по выбритым щекам, капают с носа и с подбородка. Не думал, что у меня такие объемные слезные железы. Девушка размазывает соленую влагу по лицу, всхлипывает и стонет, качая руку:

— За что мне все это? За что?

— Ладно, я, пожалуй, пойду, — пятится к двери испуганный ангел. С чего бы это? Или он виноват? — Вы уж тут сами как-нибудь без меня справитесь. Еду я вам принес, в кухне на столе лежит пакет.

Мы провожаем его взглядами, не останавливаем, сил никаких нет, эмоции закончились, вопросы иссякли. Пайель уже берется за ручку двери и снова бросается в комнату. Он прячет медальоны в кулаке.

— Это оставь, — шагаю к нему я.

— Не могу. Директриса доверила их мне. Должен контролировать процесс возврата душ.

— А как же мы?

— Я сообщу, если все будет плохо. По телефону.

Ангел быстро отпирает дверь и выскальзывает на лестничную клетку. Мы остаемся одни. Уля сидит на диване в полной прострации. Кажется, она уже дошла до точки невозврата.

— Есть будешь? — спрашиваю ее. — Я приготовлю.

Она молчит. Я иду в кухню, вытаскиваю из пакета яйца, ветчину, сыр, полуфабрикаты. Быстро разогреваю жареную курицу, режу овощи. Уля по-прежнему не двигается. Вытаскиваю из холодильника виски. Придется приводить ее в чувство. Делаю целый стакан убийственного коктейля. Моему большому телу пару глотков, как слону дробина.

Она удивленно разглядывает протянутый стакан.

— Что это?

— Лекарство.

— После анестезии нельзя.

— Кто сказал?

— Доктора.

— Они сами закладывают, дай бог каждому! Держи.

Уля берет в руку стакан, смотрит на него, на меня, принюхивается.

— Крепкое. Я такое не пью.

— Слушай, не ломайся! Нам нужно стать ближе, без хорошей дозы ничего не выйдет. Хочешь, выпьем на брудершафт.

— Спятил? — она крутит пальцем у виска.

— А как мы спать вместе будем? Прижмемся, обнимемся, поцелуемся и… вернемся в свои тела.

— А-а-а…— она замолкает, обдумывая предложение. — Руки распускать не будешь?

— Зуб даю!

— Поехали!

Она делает глоток, выдыхает, откашливается, потом залпом выпивает весь стакан почти неразбавленного виски. Я сую ей в рот дольку лимона. Седых вздрагивает, передергивается, краснеет, слезы брызжут из глаз.

— Закуси, — теперь сую в рот куриную ножку.

Она хватает ее в горсть и вгрызается в аппетитную мякоть. Чувствую, что и мой желудок поет романсы, не до брудершафта. Опрокидываю в себя алкоголь и тоже закусываю.

С дивана мы перебираемся в кухню. Только сейчас понимаю, что не ел целый день и теперь готов сожрать слона. Кажется, Уля чувствует то же самое. Мы жадно поедаем все, что притащил Пайель.

Вытаскиваю из шкафа ароматическую свечку, зажигаю.

— Зачем это? — спрашивает Уля.

— Для атмосферы. Да и успокаивает.

— Согласна.

У меня шумит в голове и немного штормит: не рассчитал дозу. Тело Ульяны почти в два раза меньше моего.

«Ничего, зато спать будем без задних ног и без мыслей», — думаю удовлетворенно.

— Фу, больше не могу, — хихикает вдруг девушка и проводит ладонью над огоньком.

Дергаюсь: ожог получить не хочется.

— И я. Наелся, — убираю подсвечник подальше от расшалившейся Седых.

Смотрю на нее, на себя, и мне становится смешно. Она сидит, аккуратно сложив ноги, как настоящая леди, я же развалился, расставил бедра так, что все исподнее, как говорила моя бабушка, наружу. Если учесть, что наши тела ведут себя не соответственно гендеру, то и вообще рехнуться можно. Посторонний может решить, что огромное тело качка жаждет мужской ласки, а хрупкая девушка — чистой воды лесбиянка.

— Я хочу…

Ульяна с трудом встает и чуть не падает. Я подставляю ей плечо и сгибаюсь под тяжестью восьмидесяти килограммов.

— Идем спать.

— Угу, вместе?

— А как же! Не будем нарушать правила.

— Плевать! Кем эти правила придуманы?

— Не знаю, — хватаю ее за торс, талии у меня отродясь не было. — Переставляй копыта.

— Копыта? Хи-хи. Где копыта? Не пей из этой лужицы, братец Иванушка, козленочком станешь! — хихикает Ульяна.

Она показывает большую ступню и крутит, а вместе с ней разворачивает меня и толкает к дивану. Я падаю на спину и барахтаюсь, придавленный большим телом засыпающего мужика.

— Эй! Барышня, приди в себя!

Хлопаю Улю по щекам. Она приоткрывает глаза и смотрит мутным взглядом больного человека.

— Чего надо?

— В спальню. Идем в спальню.

— Сам иди!

— Да, пошла ты!

Кое-как сползаю на пол и сижу так, приходя в себя. Теперь понимаю, как тяжело девушкам, когда их дружок напивается. Врагу не пожелаю такого счастья! Бреду к кровати и падаю на нее плашмя. Все, больше не могу! Пусть все провалится в тартарары.

Незаметно отключаюсь, и мне снится ангел и его тонкая шейка, которую я сжимаю жесткими пальцами. А крылышки трепещут, бьют меня по лицу, и чей-то голос кричит:

— Макар, просыпайся! Горим!