Часть 2. Глава 2

Первые полгода в жизни Максимки проскочили, как одно мгновение. И в то же время — растянулись на вечность. Если бы не бесконечная помощь мамы, которая всю нерастраченную любовь к малышам теперь изливала на внука, я бы свихнулась. Максим хорошо спал и ел ровно месяц после выписки, а потом началось что-то невозможное. Наш с ним сон длился по часу-полтора, не больше. Каждое пробуждение сопровождалось громким воплем, оповещающим, что ребенок хочет есть. Когда он есть не хотел, вопил, потому что хотел на ручки. Редкий счастливый час случался, когда я могла просто посидеть, а он мирно сопел или играл в кроватке.

Мама смотрела на это, помогала, как могла, но однажды выдала вердикт:

— Это у вас наследственное. Ты точно так же бесконечно вопила в первые месяцы. Только я сходила с ума вместе с тобой, потому что не знала, что делать.

Мне оставалось лишь согласиться. Я и сама была близка к тому, чтобы тронуться умом: помощь близких, которые при любой возможности старались перехватить Максима, покачать, искупать, погулять, не очень-то и спасала. Стоило потерять его из виду хотя бы на десять-пятнадцать минут, и я не находила себе места, как кошка, у которой забрали котенка. Умом понимала, что скоро мама и Дима вернут его с прогулки, а душа была не на месте — не могла успокоиться, переживала, болела…

В таком состоянии мне было бы очень легко забыть про Глеба и нашу с ним не сложившуюся любовь. Мешало одно: живое напоминание, с каждым днем все больше приобретавшее его черты.

Бабушка, которая часто приезжала нас навестить, в один голос с мамой говорила:

— Настенька, малыш — твоя полная копия. И носик, и глазки, и даже пальчики на руках — всё твоё.

А я смотрела на Максима и видела черные, как смоль, волосы, потемневшие к полугоду глаза, серьезно нахмуренные бровки. Даже такой маленький, он умудрялся смотреть суровым взглядом на окружающих, копируя отца. Беззубая улыбка, вселяющая в меня беспричинное ощущение счастья, тоже была от Глеба. Мама с бабушкой не успели запомнить Ольховского, как я, поэтому не замечали этого потрясающего сходства.

Игорь прилагал все усилия для того, чтобы стать мне хотя бы другом, если не мужем. Звонил ежедневно, интересуясь делами, часто приезжал, привозя Максиму кучу дорогих и не совсем нужных подарков: игрушки, от которых ломились ящики, одежда не по размеру, которая была то слишком мала, то чересчур велика для нашего возраста, какие-то сложные приспособления, которые должны были облегчить нам жизнь, но практически никогда не применялись… Он и меня пытался одаривать, но реже и не так упорно.

— Настя, а почему ты не носишь обручальное кольцо? — заметил в один из своих приездов. — И серьги подаренные ни разу на тебе не видел… А они должны тебе очень пойти.

— Игорь, я не ношу вообще никаких украшений. Кольцами можно поцарапать Максу нежную кожу, а цепочки и серьги он дергает, как игрушки. Боюсь, что вместе с ушами оторвет, а цепочкой задушит.

Я сделала вид, что говорю искренне. Игорь притворился, что поверил. А по факту мне не хотелось носить на себе ничего из его подарков, и озвученные причины очень меня устраивали.

Пугало то, с какой настойчивостью и упрямством он старался сблизиться. Логика Игоря была железной: «Ты хотела семью для сына? Значит, давай будем семьей, или близким ее подобием»

И не поспоришь. Но где-то в глубине души сидел червяк сомнений и постоянно подозревал какую-то пакость. Ну, а еще я боялась ему довериться, а потом снова обломаться. Голос интуиции кричал, что эта наша семья с Залесским — не навсегда. И лучше не привязываться, чтобы не рвать потом по живому.

Максу от этой нашей дружбы и приятельства не было ни холодно, ни жарко: он слишком редко видел Игоря, чтобы к нему привыкнуть. Залесский не раз предлагал мне вернуться в Питер, чтобы жить вместе, дать ему возможность участвовать в воспитании… Пару раз он попробовал поменять брыкающемуся парню памперс, а потом уложить его на дневной сон, и на этом сдулся. Его помощь, по сравнению с маминой, не стоила даже ломаного гроша.

Когда Максу исполнилось девять месяцев, умер отец. Неожиданно для всех. Просто не проснулся утром. Врачи констатировали обширный инфаркт. Его обнаружила бабушка, вызвала «Скорую» и полицию, позвонила маме, а через несколько часов и сама загремела в больницу. Ее старое слабое сердце не справилось с нагрузкой. Бабулю откачали, привели в себя, но оставлять ее в квартире одну стало страшно.

Перебираться к нам в Москву она категорически отказалась. На семейном совете мы долго решали, как выйти из ситуации, но не нашли ничего лучше, чем мое возвращение в Питер.

Слава богу, Максим, уже ползающий и с удовольствием лопавший пюре и кашки, уже не выматывал меня так сильно, как в первые пол-года жизни.

Игорь настаивал на том, чтобы мы перебрались в квартиру, купленную для меня, и бабушку туда забрали. Но эту идею я отмела сразу же: не хотела ни бабушку напрягать переездом, ни жить близко к Залесскому, ни приучать Максимку к этому месту. Вслух ему рассказала только о том, что бабушке полезнее остаться у себя дома.

Перемены страшили и напрягали. Не понятно было, что делать с бизнесом отца, который был полностью на его попечении, никаких исполнительных директоров он не держал. Нужно было разобраться с кучей каких-то документов, чтобы понять, что именно нам осталось: мне, бабушке и Максу, как наследникам.

Страшнее всего было то, что мы с папой так и не успели помириться. Макса он видел только на фотографиях. Скупо поздравил меня с рождением сына и больше не звонил, не писал. Я пыталась наладить связь, ощущая свою вину за эту размолвку, но похоже, что плохо старалась. Он очень редко брал трубку, когда я звонила, никогда не перезванивал сам. На все сообщения отвечал очень скупо и односложно. Я в какой-то момент устала и перестала напоминать о себе. А теперь жалела об этом: ведь теперь уже ничего не изменишь, как бы сильно не захотелось.

Настя, что будем делать с управлением? — я не просила Игоря о помощи, но он сам активно занимался моими проблемами.

Дима тоже старался помочь, но его знания оказались чересчур далеки от коммерции.

— А что с ним можно сделать, Игорь? — я действительно не понимала, что он от меня хочет.

— Временно эти функции я могу взять на себя. Документы для этого имеются. Акций в компании твоего отца у нас достаточно, чтобы проголосовать за мою кандидатуру…

— И в чем проблема? — я бы с радостью ухватилась за такую возможность. Пускать дело всей жизни папы под откос было бы крайне глупо. Но в голосе Игоря слышалось явное «но».

— У меня же и свое дело есть. Сидеть на двух стульях — значит, свалиться с обоих. Временно подхватить — да, на постоянной основе — нет. Еще неизвестно, в каком состоянии находится компания…

— Ну, а как поступают другие люди? Мы же не первые такие, правда? Как-то же это решается? — я корила себя за то, что никогда не вникала, чем занимается папа. Даже не пыталась изображать интерес. И сейчас ощущала, что хожу по минному полю.

— Подумаем, Настя, подумаем… В любом случае, можешь положиться на меня.

И он почти целый год был моей надежной опорой и поддержкой. Занимался делами, позволяя мне жить, посвящая все время бабушке и сыну. Постепенно знакомил с происходящим, так, что разные заумные слова, отчеты и цифры уже не наводили на меня панический ужас. Я привыкла к тому, что Игорь всегда рядом, в любом случае подставит плечо, успокоит и направит. Даже про Глеба начала забывать — он все дальше уходил на задворки памяти. Некогда вздыхать о несчастной любви, если ты вынужден постоянно быть здесь и сейчас.

Наверное, я повзрослела: вместо романтических бредней, моя голова была забита ежедневными заботами и делами, посвященными семье. Слава Богу, хоть бизнес время не отнимал.

Ровно до того момента, когда Игорь огорошил новостью:

— Настя. Мне нужен развод. И желательно очень быстро.