Глава 3.

С горем пополам и с хиленькой помощью моего подопечного я перетащила его на волокушу. Сейчас он показался мне даже тяжелее, чем когда я тянула его из болота. Под слоями грязи я нащупала кольчугу и внутренне содрогнулась, представив, как попру его до монастыря. Сейчас, когда солнце начало катиться к горизонту, в мокрой одежде стало совсем некомфортно. Мужику было, конечно, хуже, чем мне, его тело сотрясалось от крупной дрожи. Меня тоже познабливало, но я двигалась, мне было легче.

Ничего, доберусь до монастыря, там мне помогут.

Я пристроила свою корзинку около мужика и впряглась в мою импровизированную телегу. С первого раза сдвинуть с места ценный груз мне не удалось.

— Ты слаба, женщина! — простучал зубами мой пациент. — Ты даже с места меня сдвинуть не можешь, а сулишь меня на ноги поднять! Брось меня здесь! Не мучайся. Ничего у тебя не выйдет!

«Скотина!» — подумала я и со всей злости дернула волокушу.

О, чудо! Она сдвинулась с места. Я аккуратно направила её на тропу и медленно потащила в сторону монастыря. Шла и бурчала себе под нос:

— Всё у меня получится! Ещё не таких на ноги ставила!

— Чего ты там шепчешь, будто ведьма? — снова послышался голос с носилок. — Если что, я заговорённый. Подчинить мою волю у тебя не получится!

— Нужна мне твоя воля! — огрызнулась я. — Лежи молча лучше, да силы береги. Они тебе ещё понадобятся.

А сама подумала: ну, вот чего я в него так вцепилась. Бросила бы на дне болотца, и не мучилась сейчас. Но нет, мне ж спокойно не живется, синдром спасателя в одном месте свербит прям с самой студенческой скамьи. Не раз и не два меня материли алкаши, мирно храпевшие на разных лужайках и разбуженные мной, подозревающей у этих бедолаг инфаркты и нисульты и жаждущей оказать им первую помощь.

И ничему-то меня жизнь не учит. Хорошо, этот хоть не алкаш, а раненый. Хотя ничто не мешает быть ему в обычной жизни алкашом. Я хмуро оглянулась на спасенного. Лежал, дрожал, но больше не пытался со мной поговорить. Вот и пусть молчит. Итак, от волокуш достаточно шума, хотя и я старалась вести себя как можно тише. Очень мне сейчас не хотелось, чтобы нас кто-нибудь услышал.

Вдруг с носилок снова послышался хриплый голос:

— Женщина, ты так и не сказала мне, кто ты!

— Ты мне тоже не представился! — буркнула я.

— Лучше тебе не знать, кто я, — ответил мужик.

Может быть, и лучше! Меньше знаешь, лучше спишь. Но небольшая обидка всё-таки в сердце закралась. Я, что произвожу впечатление совсем ненадёжной, что мне и имя своё открыть нельзя? Но нас учили, что на болезных обижаться нельзя, поэтому я подавила раздражение. Только вот раз он не открывает мне своего имени, то и я ему своё не скажу.

— Так как зовут тебя, женщина? — снова повторил он свой вопрос.

— Не всё ли равно? — вырвалось у меня, хотя отвечать я не собиралась.

— Я хочу знать, кому обязан спасением, чтобы долг вернуть, — высокопарно ответил мой подопечный.

Долг он мне собрался возвращать. Ага. Я представила его ныряющим за мной в болото и хихикнула. Да, он в кольчуге своей враз потонет, снова его вытаскивать придётся. Хотя, может, он меня планирует деньгами одарить, золотом там, серебром всяким. Вот родители мои порадовались бы, вернее не мои, Аглаины, но теперь вроде как мои, хотя я их ещё ни разу в глаза не видела.

Собственно говоря, я с момента своего попадания сюда мало что ещё видела. Да, и в своём мире я кроме своей больницы нигде толком не бывала. Работала без продыху. И вот результат. Мои мысли плавно перетекли в тот день, когда мне вдруг резко поплохело. Я как раз проводила обход, когда вдруг перед глазами у меня потемнело, дышать стало тяжело, сильно запекло в груди, и… Я вдруг очнулась от жуткой вони. Приоткрыла глаза. Блин, лучше бы я этого не делала. Я лежала прямо лицом в чьих-то рвотных массах. Я попыталась отодвинуться, но сил совсем не было. Получилось лишь слегка повернуть голову.

Вдруг послышались торопливые шаги, и надо мной зазвучали голоса.

— Матушка Василиса, матушка Василиса, не уследила я, каюсь, всего на минутку я отвлеклась. А она уже окочурилась, — причитала над моей головой какая-то женщина. — Упала вот в помои и не дышит совсем.

— Дуры, ей-богу, дуры! — грубо ответила ей другая женщина, по всей видимости, та, которая являлась матушкой Василисой. — Ничего вам доверить нельзя! Что я теперь её родителям скажу! Не оправдаться нам теперь. Княжну сгубили. Дуры! Да, с нас со всех шкуру за неё живьем сдерут!

Я слушала и удивлялась. Кто такие эти люди? Кто у них там окочурился? Какая княжна? Что за цирк творится в моей больнице? И почему я лежу рядом с грязным тазом? Рядом с деревянным грязным тазом? Что-то я не припомню, чтобы у нас на балансе такие были.

Я с трудом пошевелилась и прошептала:

— Объясните кто-нибудь, что здесь происходит?

— Жива, матушка, жива наша княжна! — воскликнула та, что только что каялась.

А у меня чуть было не вырвался следующий вопрос: кто тут эта несчастная княжна? Но в тот же момент до меня вдруг дошло, что эта женщина говорит про меня.