Глава 28. Алекс

Я чувствовал вину. Впервые за долгие годы, это чувство буквально грызло меня изнутри. Я понимал, что должен был сдерживать своего внутреннего зверя, его нужно было держать под контролем. И дело было даже не в беременности Лилии. Дело было в самой Лилии…

В последние месяцы я вел себя с супругой, как самая последняя свинья, хотя еще недавно обещал делать ее самой счастливой на свете. Я быстро позабыл свои слова и клятвы, а Лилия жила в страхе, одиночестве и изоляции. Я позволил себе поднять на нее руку, я был с ней холоден, жесток, сыпал оскорблениями и угрозами. Показал себя во всей красе, одним словом. И теперь вина накатила волной, которая грозилась задушить меня в своих жутких объятиях.

Это все из-за обиды. Как бы по-дурацки это не звучало. Да, мне было чертовски обидно, когда жена не смогла принять меня настоящего. Мне казалось, что с ее стороны это предательство. Ведь она даже не постаралась…

А потом эта история с детьми и попыткой аборта. Эта мысль, что Лилия не хочет рожать моих детей… она засела у меня в голове и не давала дышать спокойно. Не давала мыслить трезво. Ее слова о наших близнецах… я знал, что это было брошено на эмоциях, после тяжелого, дурного сна, но все равно не мог выбросить их из головы. Они все время повторялись, как на репите.

Но спустя какое-то время… я ее понял. Наверное, это произошло сейчас, когда я взглянул на нее, словно по-новому — на маленькую, беззащитную и плакавшую в моих объятиях Лилию. На просившую прощения, непонятно за что… Я и впрямь был чудовищем.

Лилия была маленький и напуганной девочкой. На нее свалилась беременность, которую она не планировала, муж оказался совсем не тем человеком, каким она его видела, а довершением этой эпопеи стала практически полная изоляция.

Мне было не по себе от мысли, что все это творил я. Сейчас, глядя на заснувшую и свернувшуюся в попытке словно защититься супругу, сердце сжималось. Я лежал рядом и мягко гладил ее по коротким, темным волосам, к которым так и не смог привыкнуть.

Я должен, нет, я был обязан сделать все, чтобы Лилии было хорошо. Отдать близнецов я бы не смог, но никто не мешал положить мне весь мир к ногам моей принцессы. Я должен был вымолить ее прощение, должен был дать ей все, о чем бы она не попросила…

* * *

Я присел прямо на пол, заваленный осколками стаканов, обломками мебели и тяжело перевел дыхание. Я громил клуб полчаса, может быть, час или два. Счет времени я потерял почти сразу, в голове все словно помутилось. Сознание заволокло странной пеленой, из которой я все видел в каком-то другом разрешении. Кажется, я не оставил ни одной целой вещи. Руки были в крови, но мне было все равно, я даже не чувствовал боли.

Юра предал меня. Он вонзил мне нож сзади, в спину, а Лилия всадила прямо в сердце. Два самых близких человека сговорились, чтобы предать меня, растоптать, отправить на тот свет…

Я долго не верил, упорно не хотел замечать то, что заметили другие мои ребята, но когда один из них предоставил неотъемлемое доказательство — видеозапись, на которой мои друг и жена что-то активно обсуждали, то понял все. Они были в сговоре. То-то я поймал супругу недавно возле двери в свой кабинет. Тогда я не придал этому значения, но все сложилось, как паззл: недовольство Юры, его постоянные отлучки, наши расходившиеся взгляды на «политику ведения дел». И, конечно же, Лилия…

Лилия, которая стала чересчур кроткой и нежной в последнюю неделю. Словно ее подменили. Это тоже была часть плана? Чтобы избавиться от неугодного меня, от ненавистного мужа-тирана? Она знала, понимала, что Юра пустит мне пулю в голову, что не пощадит? Или, наоборот, надеялась на такой исход? Лилия хотела, чтобы я исчез навсегда?

Я до последнего отказывался верить, но слежку за правой рукой все-таки установил. Мне пришлось, иначе остальные ребята этого бы просто не поняли. Нельзя было высмеивать факты, нельзя было от них отмахиваться, словно их не существовало, но никто не мешал мне надеяться, что я хоть что-то значу для супруги и единственного товарища.

Юра попался с поличным. Он не собирался драться со мной, не собирался бороться, он собирал меня уничтожить, стереть в порошок. У него уже были свои люди, у него были свои планы и цели, он знал о каждом моем шаге, он все знал о товаре, о поставщиках, о методе сбыта, знал каждую крысу, каждого работавшего на меня человека. Это был настоящий бунт и, если бы он лишил меня «корпоративных» и личных счетов, ему оставалось бы только завести курок. Неприятным открытием стало то, что многие встали на его сторону. Многие сели в его лодку, плюнув на годы сотрудничества со мной. Почему? Ведь своих ребят я всегда старался… поощрять, как мог. Я часто шел им навстречу. Ровно настолько, насколько позволяла наша иерархия. Тогда почему они встали на сторону моего врага?

Я знал, понимал, жизнь меня годами учила, что ни к кому нельзя поворачиваться спиной, но мне хотелось, чтобы все было по-другому. Мне хотелось любящей жены и преданного друга, я хотел иметь надёжных людей, семью… кого-то, за кого можно было бы отдать все, не раздумывая, но, наверное, это была моя кара — всю жизнь быть одному.

Я знал, что если сейчас отправлюсь к взятому ребятами Юре, то не сдержусь. Плюну на годы дружбы так же, как плюнул он. Перережу ему горло и дело с концом… но я не хотел. Я не хотел, чтобы в моей жизни не оставалось никого, кого бы я любил. Это было двойственное и разрывающее изнутри чувство…

Я хотел убить Юру и не хотел одновременно. Я не знал, что мне делать с этим чувством, но понимал, что мне к нему нельзя. Единственное, что нельзя было переиграть — это смерть. Поэтому нельзя было действовать с пылу с жару. Если бы это был кто-то иной, я бы позволил своему внутреннему демону взять верх, но это был единственный друг… по крайней мере, я так всегда думал.

Наша дружба началась много лет назад. Грач был тем самым парнем, с которым я повздорил и подрался, тем самым, который привел меня к большому боссу. Не знаю, почему он меня тогда пощадил, зачем, можно сказать, взял под свое крыло… С тех пор мы были почти как братья: прикрывали друг друга, помогали, а позже — стали советоваться. Юра был единственным, кто не боялся со мной спорить, он был тем, кому я мог и, главное, хотел доверять…

Как жаль, что все вышло так, как вышло, но когда я мог рассчитывать на что-то хорошее? Ни родителей, ни братьев, ни друзей, ни даже любящей жены. Никаких хороших воспоминаний за всю жизнь. Ничего такого, чего захотелось бы вспомнить перед смертью. Ничего такого, за что можно было бы бороться… Что было толку с моих денег? На кого мне было их тратить? Что с ними делать?

Я хотел напиться, но прежде, чем я позволил бы себе утопить отчаяние в алкоголе, я должен был встретиться с Лилией. Я физически ощущал необходимость разговора, я должен был, обязан был заглянуть в ее глаза. Понять, кем она была на самом деле…

Я искренне полагал, что Лилия была прекрасным цветком, уязвимой и легкоранимой принцессой, маленькой, беззащитной девочкой, которую я должен был оберегать, а вышло вон как…

Моя супруга оказалась настоящей змеей, которую я пригрел на груди. Она выкинула то, чего я не ожидал от нее даже в самом дурном и страшном сне. И если раньше я готов, мог и пытался смириться с ее поведением, с ее решением касательно наших детей… если раньше я собирался вымаливать прощение на коленях, делать все, что она пожелает, то теперь все кардинально изменилось.

Нет, я не собирался ее пытать, не собирался унижать, бить или оскорблять. Только оставить ее без ничего, на самой обочине — без детей, без денег, без образования, без возможности учиться или жить в столице. Ей было место в низах, в ее третьесортном городке, из которого ей было больше никогда не выбраться. Я собирался лишить Лилию всего самого ценного в ее жизни. А затем, возможно, понаблюдать за ее страданиями со стороны.