15

Километры леса разделяются частыми и небольшими станциями. Три часа пути в обнимку с Платоном пролетают незаметно за наблюдением этого чудесного вида из окна. Ёлочки и пожелтевшие берёзы словно метёлки дворника выметают из моей головы всё дурное и на душе становится так спокойно. Динамик снова хрипит, объявляя очередную станцию прибытия и следующую, но я их уже давно прослушиваю. А зря.

– Следующая наша, – неожиданно говорит Платон и осторожно поднимается с места, заставляя меня убрать голову с его плеча.

– А какая? Я прослушала, – признаюсь я, но от Маркелова снова нет ответа на этот вопрос, лишь лукавая улыбка.

И я понимаю, что интрига продолжается.

– Идём в тамбур, через две минуты выходить, там и узнаешь. – Платон снимает с крючка свой небольшой рюкзак, в котором, как оказалось, были термос с кофе и бутерброды с ветчиной.  Мы взявшись за руки выходим из вагона.

В тамбуре с нами остановки ждут ещё несколько человек. Электричка замедляет ход и останавливается далеко до платформы, двери раскрываются под объявление станции с красивым названием «Голубые ели».

– Ой, – я суюсь к выходу и пугаюсь как высоко, да ещё и ступеньки отвесные, если прыгать, то на щебень.

До платформы оказывается наш вагон вовсе не доехал и вниз, кажется, что прыгать метра два. Люди, что стояли с нами, уже спустились и пошли по тропинке уходящей в лес, а я боюсь.

– Задом спускайся, я помогу, – говорит Платон и тянет мне руки уже снизу.

– Мамочки, – выдыхаю я и почти прыгаю в руки Платона, придерживаясь за поручень.

Вовсе не набралась смелости, а прыгнула из-за страха, что уеду чёрт знает куда, а Платон останется с голубыми елями один.

Двери электрички захлопываются, и пригородный поезд с гудком отъезжает. Мы ждём, и я понимаю, что нам нужно на другую сторону.

– Испугалась? – переживает Платон, обнимает и целует меня в макушку, успокаивая тем самым.

– Да. Я вообще никогда на электричках не ездила, – признаюсь я.

– Ничего, втянешься, – говорит Маркелов и улыбается, одним светлым взглядом обещая, что мы сюда приедем ещё не раз.

Электричка уезжает в лесную даль, а мы переходим железные пути по деревянному настилу. Перед нами тропинка, разделяющая еловый лес на две части, за одной из которых остаётся станция, а что дальше неизвестно.

– Что это за место? – спрашиваю я и так кисло, что Платон сдаётся.

– Дача бабушки и деда. Место силы, – усмехается Платон.

– Дача? – удивляюсь я, что всё так просто, а в мыслях максимум был турпоход выходного дня.

– Да. Папиных родителей, они умерли. Бабушка пять лет назад, дед ещё раньше. Ну, а отцу с мамой своего дома хватает, они сюда и не ездят. Долго добираться на электричке, на машине ещё дольше, а я не могу забросить. Здесь моё детство прошло. Столько воспоминаний. Я на эту дачу езжу, когда сил совсем не остаётся и знаешь, помогает. Отдохну даже сутки и потом как новенький.

– Здорово иметь такое место, – радуюсь вслух за Платона и огорчаюсь за себя.

У меня есть такое же место, но до него не доехать к несчастью за три часа. Родные места в далёком Уссурийске.

– Я готов поделиться, если тебе понравится, конечно.

– Делись, мне нравится, – улыбаюсь Платону, и он мне в ответ улыбается тоже.

– До домика идти ещё минут десять, печь затопим и сходим в магазин.

– Мы здесь останемся? – спрашиваю я, хотя и понимаю, что да.

Сама всю жизнь прожила в частном доме и знаю, что печь быстро не затопить, да и смысл её топить, если уезжать в этот же день?

– Да, нужно дом посмотреть, крышу проверить, если течёт залатать. Ну и так по мелочи. Завтра вечером назад. Не против?

– Я за! – соглашаюсь я и даже ускоряю ход.

Хочу побыстрей оказаться на этой даче, которая по моим представлениям должна хоть чем-то напоминать мне отчий дом. Платон же наоборот притормаживает и оглядывается по сторонам.

– Смотри, – Платон отпускает мою руку и отходит к с тропинки в увядающую лесную растительность.

– Что там? – я стою на месте и пытаюсь разглядеть, над чем склонился Платон.

– Брусника! На попробуй, – Маркелов возвращается ко мне и протягивает на ладони мелкие багряные ягодки. Отправляю их в рот и разжевав понимаю, что эта брусника отличается от той, что растёт там, где я родилась и выросла.

– Ух ты, у нас в Уссурийске совсем не такая. У вашей вкус намного ярче.

– Ладно, идём, а то там может быть что угодно, – тревожно говорит Платон и снова берёт меня за руку.

– Ты про что? – уточняю я, думая в первую очередь про дикого зверя.

– Я про дрова, могли утащить, придётся заново колоть.

– А здесь так могут залезть?

– Да, дача же практически нежилая. Соседи только на лето бывают, кстати, дрова могут и они утащить, – смеётся Платон.

Идём с Платоном ещё десять минут по тропинке с надеждой на лучшее и выходим из леса на вполне приличную укатанную дорогу, с которой открывается вид на довольно большой дачный посёлок. Возле первого же дачного дома, огороженного забором из горбыля, стоит старенькая вишнёвая Лада. Слышны голоса людей и лай собак. Нельзя сказать, что здесь как-то голо и пусто.

– Наш вон тот, с голубой крышей, – Платон указывает на дом стоящий примерно в середине улицы и мы спешим туда.

– Откуда здесь вообще дачи? Тайга же кругом.

– Да ещё во времена стройки железной дороги здесь сначала один мужик залётный построился, потом ещё один и так до сотни домов насчитали. Ну а потом решили всё узаконить, чтобы свет провести и всё такое, да и станция нужна была с дорогой. Выделили ещё участки работникам электролизного завода, потому что должны были что-то дать, а нечего было. Вот сюда и определили, либо берите, что нам негоже, либо отказывайтесь и мы вам ничего не должны. В черте города всем земли не хватало, даже купить было сложно, не то что бесплатно получить.

– Ну, как обычно у нас и бывает, а почему именно здесь? Ещё бы дальше людей послали.

– Так они и послали, у мясокомбинатовских дачи в двадцати километрах. Так у них станцию в том году смыло, добраться сложно. Вот либо машину убивать по разбитой дороге, либо напрямик семь километров через лес, либо по шпалам двенадцать. А электролизному здесь выделяли, потому что у них ещё и подведомственный детский лагерь на той стороне для детей работников. Мой дед на заводе как раз работал, вот они с бабушкой и получили участок. Не отказались.

– А строились как? Сюда же добраться целое дело.

– Ну вот как-то всем заводом и строились. Помогали друг другу, – пожимает плечами Платон и заканчивает свой рассказ уже возле деревянной калитки.

Я уже из-за невысокого забора в полтора метра вижу, что в дровянике есть дрова.

– Не спёрли дрова-то, – радостно говорю Платону, пока он ковыряется ключом в замке и пытается его открыть.

– Да? – Маркелов выпрямляется и посмотрев усмехается. – Спёрли, но не всё.

– Вот же гады, – тихо возмущаюсь я.

– Да ладно, старики, я ещё наколю, – пожимает плечами Платон и распахивает передо мной калитку. – Прошу!

Прохожу на участок, не совсем заросший, но видно, что заброшенный. По настежь раскрытой теплице гуляет ветер, на грядках повяли сорняки. Если бы не земля, засеянная газоном, который явно Платон стриг за сезон хоть несколько раз, здесь был бы бурьян по наши макушки. Но главное вовсе не это всё, а воздух вокруг. Особый лесной воздух. Такой плотный и вкусный, что хоть ломтями режь и ешь.

 – Ну как? – спрашивает Платон, обнимая меня позади и укладывая мне голову на плечо.

– Классно! Как дома, – вздыхаю я.

– Пойдём в дом, свет проверим и печку, – зовёт Платон и только мы идём по дорожке к дому, как на заборе между соседским участком возникает старик.

– Здравствуй, Платон! А я смотрю, ты, не ты.

– Здравствуйте, Валерий Семёнович! Я, кто же ещё-то?

– Ну да, ну да. Смутил ты меня своей прекрасной компанией, ты же сюда всегда один приезжаешь. Никак женился?

– Хочу жениться! Да вот жду, когда Ульяна решиться, – заявляет Платон, заодно и представив меня своему соседу.

– Соглашайся, Ульяна, чего тут думать? Парень хороший, я его с горшка два вершка знаю, опять же, что в наше время немаловажно, с имуществом, – хрипло говорит старик и указывает на домик с голубой крышей, а я лишь молча улыбаюсь.

Это чего же интересно ждёт Маркелов? Предложения-то он мне не делал. Только говорил, что хочет жениться, но вот так, чтобы с кольцом и вопросом, этого не было. Зато дочку ему подавай.

– Сначала печку затопим, в магазин успеваем, – говорит Платон, пропуская меня в дом.

Пока оглядываюсь в маленькой прихожей, Маркелов переодевается. Оставляет свою куртку на вешалке и накидывает смешную советскую жилетку. Брезент на чебурашечьем меху.

– Тебе идёт, – с улыбкой замечаю я.

– Да? Может забрать? Буду по стройке в ней гонять, – шутит Платон и крутится у помутневшего зеркала.

– По технике безопасности не положено.

– Это дедова ещё была, ей лет больше, чем мне. Ну ты проходи. Оглядись пока, а я за дровами схожу, – приглашает Платон и проскакивает мимо меня.

Я первым делом смотрю на полы и тут же Платон заглядывает в дверной проём.

– Не разувайся, полы грязные, – говорит он и снова исчезает, в окне только мелькает его голова.

Я открываю тяжёлую дверь и прохожу дальше маленькой прихожей. Сразу попадаю на кухню. Она едва ли больше самой прихожей, большую часть помещения и занимает та самая печь. За кухней сразу идёт жилая комната, но сейчас она выглядит нежилой. Диван и две кровати покрыты плёнкой, камин завален пыльными книгами, рядом на полу аккуратной стопкой лежит плитка, отставшая от этого же камина. В углу между стеной и разложенным диваном большой двухдверный шкаф на ножках. Всё покрыто небольшим слоем пыли и в принципе дом, когда-то жилой и явно любимый, выглядит теперь ужасно тоскливо. В этой комнате сразу два окна на разные стороны и оба прикрыты шторками. Я по очереди раскрываю каждое, чтобы впустить сюда со светом хоть немного уюта. Во второе окно вижу Платона, он уже возвращается к дому с охапкой берёзовых дров.

– Сейчас печку затоплю и пойдём в магазин, – повторяет Платон, проходя мимо комнаты.

Я иду за ним чтобы не оставаться одной. Вместе как-то повеселее, хотя и сказать иду – соврать. Из комнаты до печки и Платона всего-то пять шагов. Дом очень маленький внутри, хотя снаружи показался больше и обычно бывает наоборот.

– Хочешь, научу печку топить? – улыбается мне Платон.

– Во сколько печку топить научился? – интересуюсь с улыбкой.

– В семь уже мог полностью сам растопить, если дров не считать.

– Я с десяти сама топила. Эх! Хотела тебя переплюнуть, но увы, – пожимаю плечами.

– Точно, ты же в частном доме жила, – припоминает Платон и хлопает себя по карманам жилетки.

– Что потерял?

– Спички, принеси, пожалуйста, там в кармане куртки.

– Ага, – киваю я и разворачиваюсь к двери.

Спеша выполнить просьбу Платона, я иду в прихожую и переступив порог, сразу начинаю ощупывать карманы куртки. Что-то похожее на коробок спичек находится сразу, я лезу в карман и достаю...

Пачка презервативов. Три штуки. Смотрю на эту пачку и хлопаю ресницами, читая несколько раз сколько там штук.

– Нашла? – тихо спрашивает Платон, сидящий у печки.

Кричать тут смысла нет, площадь маленькая.

– Ищу! – кричу я и чертыхаюсь тому, как это глупо.

Зачем кричать? Всё слышно. Но у меня нервы натянулись до предела. Я готова или нет? Вчера вроде бы да. Сегодня уже не совсем понимаю. На нервах я и пачку с презервативами не возвращаю в карман, а прячу под ворох шапок и перчаток на полке.

– Забыл, что ли. Можно у соседа попросить, – говорит Платон, присоединяясь к поискам через секунду после моей выходки.

– Да нет, вот они, – достаю коробок из другого кармана и протягиваю Платону. – Почему спички?

– Зажигалками не умею пользоваться, – смеётся Маркелов и мы вместе возвращаемся к печке.

– Как так?

– Ну вот как-то так. Спичками приятней, больше у меня к ним доверия. Там ещё второй этаж есть. Сходи, посмотри, – предлагает Платон и я соглашаюсь.

Мне нужно что-то поделать, чтобы унять волнение, вызывающее во всём теле дрожь. Нет, меня не из-за холода трясёт, а из-за той заначки под кучей старых шапок.

– Где ты говоришь? – уточняю я, не найдя хода на второй этаж.

– Там, за шторкой лестница, – объясняет Платон.

Старенькая коричневая шторка, явно произведённая ещё при советском союзе, действительно в прихожей имеется. Я отвожу её осторожно в сторону, чтобы не вызвать пылеизвержение этой шторкой и смотрю вверх. Металлическая винтовая лестница, покрытая чёрной краской, ведёт почти вверх.

Преодолеваю всего четыре крутых ступеньки, раздумываю о той злосчастной пачке. Когда Платон планировал ею воспользоваться? Вчера, но так не вовремя устал и заснул? Или мы здесь специально? Телевизора нет, заняться особо нечем, вот тебе и развлечение. Можно трижды развлечься без последствий.

Мои хаотичные и даже панические мысли отступают, я оказываюсь в прошлом. Попадаю лет на пятнадцать назад. Именно в стиле тех времён замерла эта комната под самой крышей. Комната мальчика лет тринадцати. На стенах поблёкшие от солнечного света постеры музыкальных групп. Они были популярны во времена двухтысячных. По некоторым и я сходила с ума.

Календарь за две тысячи третий год с первого января зачёркнут красными крестиками до даты его дня рождения. Пятого июня маленький Платон очень ждал. Это так мило, что я невольно начинаю улыбаться. На стуле висит маленькая футболка, оставленная здесь всё те же лет пятнадцать назад. Стол завален инструментами и деталями непонятно от чего. Наверняка и в ящиках ещё много всего интересного, но я ничего толком не успеваю разглядеть, снизу меня уже зовёт Платон.

– Давай я тебя покатаю, – предлагает Платон, встретив меня у лестницы и подав мне руку.

– На своей шее? – смеюсь я, принимая помощь.

– Ха-ха! Могу и на шее, если хочешь, но потом, а то в магазин не успеем. Закроется, – вздыхает Платон.

– А на чём успеем?

Маркелов делает паузу и произносит со сказочной интонацией:

– Есть у меня тут конь!

Платон ведёт меня на улицу. Подходим к сараю и из его недр Маркелов с шумом и поскрипыванием выкатывает старенький велосипед на мощной самодельной раме. Идентификации модель не поддаётся, но смахивает двухколёсный конь на «Урал», который был у моего папы.

– Ого, – оцениваю я, глядя на большие колёса, мне чтобы до педалей достать нужно сначала встать на табурет.

Реальный конь, а не какой-то там велик. Маркелов выкатывает этот чудо-транспорт за ворота, садится на него поставив одну ногу на педаль и приглашаем меня.

– Садись сюда! – просит Платон, хлопая по заранее примотанной к раме импровизированной сидушке из сложенного вдвое куска поролона.

– Сюда? Может быть, я лучше на багажник сяду? – спрашиваю с сомнением, да и попросту со страхом. Как-то на багажнике мне, кажется, ехать безопасней, там и держаться сподручней и водителю мешать не буду.

– Багажник под продукты пойдёт, да не бойся. Я тебя не уроню, – обещает Маркелов и подтягивает меня за руку.

Едва я усаживаюсь на vip-место, как Платон отталкивается от земли и мы, стремительно набирая скорость, скатываемся вместе на дорогу с небольшого пригорка. Я крепко вцепляюсь руками в руль, пониже, чем держится за него Платон. Стараюсь держать ноги повыше, хотя транспорт и так высок, даже сидя на раме до моих ног дорога далеко.

– Удобно? – спрашивает Платон и целует меня в макушку, пользуясь тем, что я сижу перед ним.

– Да, но страшно, вдруг упадём? – усмехаюсь я.

– Не бойся, я же с тобой, а я падать не планировал, – твёрдо просит Платон.

– Всё равно страшно, ты не болтай, а на дорогу смотри, там впереди горка, – с испугом в голосе предупреждаю я.

– А смотри, как я умею! – произносит Платом доехав до горки и отпускает руль. – Уля! Я тебя люблю! – горланит он.

Это признание разносится эхом по макушкам голубых елей и мурашками по моим рукам пока мы мчим с довольно крутой горы по отнюдь не асфальтированной дороге.

– Маркелов! Мы убьёмся! – воплю я в ответ, беря управление велосипедом на себя, что не очень удобно.

Переставить руки выше я просто боюсь, а за низ повернуть руль нормально не получается. Руль гуляет то влево, то вправо, горизонт то и дело берёт разный градус угла, и мы едва не улетаем в кусты, за секунду до этого Платон хохоча выруливает велосипед и под бешеный стук моего сердца мы едем уже спокойно.

– Больной ты! Мы могли упасть и шеи переломать, – бурчу я с обидой спустя пять минут нормального пути, ещё и пытаясь унять в руках дрожь.

– Так и есть, – смеётся Маркелов, ничуть не споря.

– Что смешного? По-твоему, переломать шеи – это весело?

– Я про другое.

– Про какое?

– Что я больной. Говорят, любовь – это болезнь, – без шуток отвечает Платон.

– Ну да, ну да. Вирус, – говорю я, относясь скептически к этому всему. – Вот за что ты меня любишь?

– Дурацкий вопрос, если тот, кому ты его задашь, ответит тебе по пунктам, он тебя вовсе не любит, а выдумывает. Понимаешь, когда человека любишь, нельзя взять и сказать за что. Это необъяснимо. Вот за что родитель любит своего ребёнка и наоборот? На этот вопрос нельзя ответить точно. Просто чувство рождается в тебе словно вирус и оплетает своими корнями каждый орган. Нет рядом любого человека или ты знаешь что ему как-то плохо и вот уже органы отказываются работать. У многих печень особенно страдает, – усмехается Маркелов.

– Одним словом, любовь – это зараза! – подытоживаю я, радостным голосом, потому что впереди вижу одноэтажный деревянный дом с большой вывеской «МАГАЗИН» и значит, можно будет размять отнявшиеся от страха ноги.

– Соколова, а я готов в глаз тебе плюнуть, – рассмеялся Платон.

– За что это?!

– Не за что, а зачем. Чтобы заразилась.

Платон подъезжает к магазину и мягко останавливает велосипед возле ступеньки, чтобы мне было проще слезть. А я так вцепилась в руль, что пальцы разгибаю с трудом. Ноги словно деревянные и не мои вовсе. Вздыхаю и топчусь на месте, встав на крыльцо. Живая и славно. Платон паркует своего коня возле бревенчатой стены и догоняет меня у двери.

– Прошу, – открывает передо мной тяжёлую дверь на старой поржавевшей пружине, звякает колокольчик над нашими головами.

Внутри магазина вкусно пахнет свежим хлебом, обстановка вполне современная. Белые с красным прилавки, целых три торговых холодильника, да и ассортимент товаров вполне приличный. Такие магазины в деревне не каждой бывают, не то что на дачах.

На звонок из-за шторки выглядывает женщина лет пятидесяти.

– Ой, Платоша! Это ты! – радостно улыбается продавщица, видя знакомое лицо.

– Здрасте, тёть Кать, – по-детски здоровается Маркелов и отводит меня за руку к одному из прилавков.

– Здрасте, здрасте. Это кто ж с тобой? Женился никак? – интересуется тётя Катя.

– Здравствуйте, – здороваюсь я и получаю в ответ приветствие с улыбкой.

– Собираюсь. Хотелось бы на ней, – шутит Платон, приобняв меня и тут же отвлекается на продукты выложенные на витрине и пестрящие зелёными ценниками, подписанные чёрным фломастером.

– Да неужто не соглашается? – удивляется женщина и оглядывает меня удивлённым взглядом.

Я молчу, хотя меня так и подмывает сообщить этой милой тёте Кате, что соглашаться пока не на что. Предложение мне ещё не сделали, хотя, ещё два дня назад я бы и не согласилась, да и вчера не согласилась бы.

– О! Сосиски молочные, сто лет таких не ела, – вру я, ведь ела же ещё вчера в столовке. – Давай их возьмём?

– Да, можно, – согласен Платон.

Я уже то же согласна. Делай предложение уже! А то недоневеста какая-то. Колечка-то нет!

Едем назад той же дорогой, набрав не особо большой пакет с минимальным набором продуктов. Сосиски, кофе, сливки, сахар, лапша, каша в пакетиках, яблочный сок и так по мелочи. Ровно столько, чтобы прожить полтора дня на даче.

Я держусь ещё крепче за руль, вспоминая гору, с которой так весело скатились чуть не убившись. И жду чего-то того же, забыв, что нам теперь не с горы, а в гору.

– Давай я слезу, – предлагаю я, посчитав, что Платону самому бы заехать, а со мной он и подавно не справится.

– Зачем?

– Тяжело же.

– Тяжело, – соглашается Платон, сопя крутит педали и везёт нас в гору. – Что за жажда облегчить мужику ношу и взвалить её на себя?

– Ты злишься? – уточняю я, повернуться хочу и посмотреть на лицо Платона, но боюсь, развернусь и мы точно свалимся.

– Да я в бешенстве! Как вспомню про этого Белова, словно озверин проглотил. Лютый же упырь! Столько ездил на тебе, и ты позволяла. Со мной так не надо, я на своей женщине не езжу, сам везу. Видишь, вот, вывез, – выдыхает Платон, когда гора переходит в дорогу поровней.

– Я тебя услышала, я больше так не буду, – обещаю я и задумываюсь над своим поведением.

Всегда так себя вела. Старалась взвалить на себя побольше ответственности в отношениях. Стоило влюбиться и я забывала любить себя. Самое смешное, что невозможно было понять, где я этого нахваталась? В семье? Нет.

Мама и папа никогда так себя не вели. Мама не старалась взвалить на себя всё и как-то разгрузить отца. Папа, в свою очередь, делал то, чего ожидаешь от главы семьи. Он действительно был главой, хозяином в доме, а не паразитом вроде Белова.

Но почему я цеплялась ко всяким инфантильным маменькиным сынкам? Ведь до Белова был похожий тип Дима Никитин. Он не играл в азартные игры, даже работал, но как-то его устраивало, что я, будучи тогда ещё студенткой, оплачиваю наши развлечения, а он это позволял.

Что он мне дарил? Один раз розу на первом свидании и незадолго до расставания расщедрился на сникерс. Но я его, кажется, любила и даже не собиралась расходиться. Он сам меня бросил, переметнувшись к девушке постарше. Как-то даже встретила их вместе спустя год и уже с коляской.

Может просто после смерти папы в принципе хотела к кому-то привязаться? Не хватало мужского плеча. Маркелов плечо что надо. И пусть я сейчас могла перечислить по пунктам все его качества, за которые можно полюбить, а не как он, любит и сам даже не знает за что. Просто любит меня.

– Валерий Семёнович, ведро картошки продайте! – кричит Платон, притормаживая у калитки своей дачи.

Пока я думала, даже не заметила, как преодолели весь путь.

– Продам, как не продать, – соглашается сосед и озвучивает цену. – Двести рублей.

Я прикусываю губу, молчу о дровах и о том, что это несправедливо. Он дрова взял даром, даже украл! А ведро картошки продаёт. Ушлый дед. Хмурюсь, но ничего не говорю, потому что Платон не считает, что старик неправ и ему бы выставить счёт за дрова, а не картошку у него покупать.

– Ты чего? Обиделась? Не дуйся, – просит Платон, по-своему оценив мою хмурость.

Я киваю, не объясняя, чем недовольна, а потом и вовсе додумываю, что неправа. Сама тащила на себе здорового лба Белова, а старику дров пожалела.

– Зачем нам картошка? – спрашиваю у Платона и старательно улыбаюсь.

– Запечём в печке, на углях. Любишь такую? – спрашивает Платон и смотрит на меня прищурившись, с какой-то детской улыбкой.

– Обожаю!

Забираем у соседа через забор ведро добротной картошки и возвращаемся в дом.

– Готовить на печке можно, а можно плитку достать. Чайник уже вскипел, – говорит Платон.

Он присаживается перед топкой и подбрасывает туда ещё несколько поленьев.

– Давай кофе попьём и потом прогуляемся? Здесь есть какие-то достопримечательности? – спрашиваю я и спешно добавляю: – Кроме убийственных покатушек с крутой горы.

– Есть, река, – улыбается Платон.

– Отлично, сходим на речку. Пешком, – утоняю я и Маркелов снова смеётся, радуясь, что у меня осталось такое впечатление от нашего катания на велосипеде.

За небольшим столом мы быстро пьём кофе с шоколадками и отправляемся на прогулку в лес к реке.

Мы оба идём молча, держимся за руки и любуемся красотами осеннего леса.

– Ого! Гляди, – внезапно призывает меня Платон и притягивает с тропинки к стволу упавшего дерева.

Я не сразу соображаю, что Платон хочет мне показать, но когда вижу, ойкаю и прячусь за его спину.

– Пойдём отсюда, – пищу я и пытаюсь оттащить любопытного Маркелова от опасной зверюги, что уселась на остаток ели. – Что это за тварь такая?

Я смотрю на здоровенный шип сантиметра в три торчащий из полосатой жопки и не верю, что в здешних краях водятся такие насекомые, таких размеров.

– Это шершень, – преспокойненько сообщает Платон, суясь чуть ли не лицом к этому монстру в мире летающих насекомых.

– Фу! Фу! Фу! – визжу я, когда эта мерзость неожиданно взлетает и громко тарахтя крыльями летит от нас в сторону. Слава богу, он не впивается своим шипом в светлый глаз Платона.

– Тише ты, всё, он улетел, спокойно, – успокаивает меня Платон, приобнимает и гладит по волосам.

– Я думала, что такая хрень водится только в Африке, это же как из Джуманджи, – делюсь впечатлениями и вздрагиваю снова и снова, пытаясь выкинуть из головы мысль, что это тварь в лесу не одна, есть ещё сотенка другая.

– У вас разве такие не водятся?

– Может и водятся, но я ни разу не видела.

– Значит, реально, глобальное потепление, – пожимает плечами Платон и мы снова идём к реке, правда, мне уже совсем туда не хочется. – Хотя, я думаю, что жару они не выносят. Ты знаешь, как шершней убивают пчёлы? Они облепляют его такого здоровенного своими маленькими тушками и начинают быстро нагонять температуру крыльями. Бяк-бяк и шершень склеивает ласты от повышенной температуры. Вот так-то.

– А ты слышал, как у него крылья тарахтят? Словно вертолёт, – снова меня передёрнуло.

Платон рассмеялся и спросил:

– Что, на велике с крутой горы уже не так уж и страшно?

– Да уж. Велик лайтово.

Под впечатлением от встречи с шершнем мы доходим до реки, я даже не успеваю услышать шум, как это обычно бывает. Перед глазами сразу предстаёт бурная, но узкая и каменистая река. Местами её поток разделяют надвое огромные валуны. Вода врезается в камни на приличной скорости и пенится, отчего кажется кучерявой.

Берега почти нет лишь небольшой пятачок от протоптанной дороги, у самых кромок русла по обе стороны густо растут ели. Те самые, голубые, в честь которых названа станция.

– Мрачновато, здесь как в фильме ужасов или в сказке, той её части где – делюсь я своим впечатлением.

– Просто солнце уже садится. Утром здесь повеселей, – улыбается Платон.

– Давай пойдём обратно, пока ещё видно всяких шершней, – прошу я.

Платон соглашается кивнув, но сначала притягивает меня к себе. От его сладких губ пахнет жареным арахисом из шоколадки и на языке вкус кофе. Мне нравится. Отвечаю на поцелуй, повиснув у Маркелова на шее.

– Давно мечтал поцеловать тебя именно возле этой речки, – признаётся Платон, едва отстранившись и глядя в глаза.

– Прям-таки мечтал, и именно меня? – спрашиваю с улыбкой, хотя уже минимум от двоих местных знаю, что до меня он сюда никого не возил.

А два человека за один день для столь немноголюдного места, это уже много.

– Да, – подтверждает Маркелов.

– Но почему я?

– Я же уже ответил, – усмехается Платон. – Не могу сказать почему, просто так хочу. Вот почему ты с Беловым не расставалась? Зачем терпела его выходки? За что его любила? – хмурится он, задавая неприятные вопросы.

– Я не знаю, я... А может, я его не любила? – спрашиваю у Платона, словно ему видней.

– Лучше уж любовь, чем мазохизм, – фыркает Маркелов и разворачивается к реке.

Мы стоим так немного в звенящем молчании и слушаем, как шумит вода и оба успокаиваемся, набираемся сил.