9. Гордей

Вера, широко распахнув глаза от неожиданности, вскакивает со стула.

И я тоже было на инстинктах подрываюсь, но в последний момент торможу себя. Сквозь громко играющую музыку все равно слышны изумленные восклицания других гостей, волной прокатившиеся по нашей части зала. Кто-то роняет звякнувшие о тарелки приборы, кто-то тут же начинает перешептываться.

Между Сафиной и Верой же немая сцена. Стоят напротив, смотря друг другу в глаза.

Камилла Каримовна расплывается в холодной улыбке и, приложив ладонь к груди, кажется, извиняется. Вера сверлит ее горящим взглядом, тяжело дыша и поджав губы в гневную линию.

Ее грудь вздымается, капли вина змеевидными ручейками стекают по шее в декольте и оставляют багровые пятна на бежевом шелке платья. Красивое лицо будто в тонкой кровавой пленке, а ореховые глаза опасно сужаются, когда она горделиво выпрямляет спину. Напряженная будто вибрирует. И ощущение такое, что кинется сейчас на Сафину одним смертельным броском словно кобра. Но Вера просто стоит с каменным лицом, в упор смотря на жену своего босса.

Та, договорив, отворачивается и уходит в сторону уборных. Женщина, с которой Вера болтала весь вечерь, протягивает ей салфетки. Вера, не глядя, берет их, провожая глазами Сафину. Промокает лицо, так и не садясь обратно на свое место. Отбрасывает скомканные намокшие бумажки и поворачивается к нашему столу. Сначала прямо смотрит на Альберта Сафина, с вызовом и будто с ненавистью, а потом жгучий взгляд ореховых глаз соскальзывает на меня.

Это длится какое-то жалкое мгновение — движение бровью, едва заметный наклон головы, безрассудство и тлеющее развратное обещание в черных зрачках, и она уже отворачивается, чтобы забрать телефон и клатч со стола, а я сижу словно разбитый молнией.

Бля, я не верю... Это же ее гребаное "Да"...?!

Как теперь уйти, чтобы не слишком спалиться?!

Хватаю свой мобильник со стола и имитирую звонок, немного чувствуя себя в этот момент малолетним идиотом. Все эти игры в конспирацию на самом деле совсем не мое. Но подставлять отца перед Сафиным так демонстративно не хочется. Да и Вера, когда остынет, может сильно пожалеть.

— Да? — говорю в молчащий динамик, поднимаясь со своего места.

Извиняюсь взглядом перед Ренатой, делаю знак отцу и вот так, с заблокированным телефоном, приложенным к уху, выметаюсь из зала.

Забрав куртку в гардеробной, спускаюсь в гостиничное лобби на первый этаж.

Постояв с минуту в ожидании Веры, выхожу на улицу и стреляю сигарету у швейцара. Зажав фильтр между зубов, пишу отцу, что появились срочные дела, связанные с матерью, и обратно я не вернусь. Мама — мое самое надежное прикрытие в любой ситуации. Про нее он точно ни слова спрашивать не будет. Они ненавидят друг друга так же сильно, как когда-то, по их же рассказам, любили.

От отца практически сразу приходит ответ. Обвинение, что у меня так всегда — все через задницу. Ничего нового.

Прячу телефон в кармане и, запрокинув голову, делаю глубокую затяжку, смотря в небеса.

Давай, выходи уже, Леонова, слижу с тебя все красное вино. Тщательно…

Мне же не показалось, что ты меня позвала? Не могло показаться.

Этот взгляд... Прикрываю глаза, проживая момент еще раз, и по телу снова послушно гуляет эротический, бьющий током разряд.

Выпускаю сизый дым вверх. На улице свежо, уже почти ночь, пахнет ранней весной и талым, грязным снегом. Знобит то ли от нулевой температуры, то ли от предвкушения.

От Веры знобит.

Вздрагиваю, когда женская ладонь наконец ложится сзади на мое плечо. Легкое касание, и Леонова проходит вперед, кутаясь в белую короткую шубку.

Взгляд шальной, улыбка томная. Влажные кудри обрамляют лицо. Умылась.

— К тебе или ко мне? — прилетает ее насмешливый, бархатный вопрос прямо мне в лоб.

Это нокаут.