9

Маша

Ну как это вышло? Он идиот что ли? Зачем нужно было приходить и заявлять с порога, давай переспим, но мне от тебя ничего не надо. Я что, для него какая-то шлюха? Не знаю, с кем он общается в последнее время, может он к такому привык, но меня так внезапно и резко сорвало, что я несла просто, что попало, чтобы посильнее его уколоть. А потом Лёха пошел собирать вещи, я слышала, как на пол падает спортивная сумка, как хлопают шкафы, летят вещи, Зуев громко топал и метался туда-сюда по комнате, пока я лежала и тряслась от паники. Когда я поняла, что в гостиной он все собрал и переместился в ванну, у меня случилась натуральная истерика, от того, что с минуты на минуты он отсюда уйдет и все окончательно закончится. Мне было до такой степени страшно, что я вообще не осознавала, что делаю, я вылетела из комнаты, схватила его сумку и швырнула ее в угол, со всей силы толкнула Зуева в грудь и сразу несколько раз ударила его наотмаш ладонями по лицу.

— Ты все нам испортил! Ненавижу тебя! — я визжала, лезла в драку, но Лёха перехватывал мои запястья, — Как я вообще повелась на тебя, ничтожество!?

— Ты испортил мне отличную жизнь! — я кидалась на него от отчаяния, но он уворачивался, я царапалась, рвалась и пыталась ему еще раз врезать.

Я не думала, что я делаю только хуже, мне казалось, что хуже уже просто некуда, разве что он ударит меня в ответ, но Лёха все еще держался. А потом я совсем помешалась, скулила, лупила куда попало, но мне было не достаточно, я была уверена, что он недостаточно мучается, не так, как я, мне очень хотелось сделать ему больнее, и я от безысходности смачно плюнула ему в лицо, тогда он меня сразу отпустил. Я смотрела в его зеленые, разочарованные глаза и горько рыдала. Несколько секунд он не шевелился, пронизывал меня ледяным, опустошенным взглядом и до меня дошло, что мы опустились до дна и назад уже не выплывем.

— Прости меня… — я забормотала очень нервно, а он все стоял и смотрел, в его глазах сверкнули слезы, — Ты не любишь меня больше, я не знаю, что с этим делать… Мне очень больно…

Мои пальцы и губы сильно тряслись, я заикалась.

— Прости меня, Лёш, я так… я так не думаю, я сказала это для того, чтобы тебя обидеть… Если ты сейчас отсюда уйдешь, я не знаю, как мне с этим жить дальше … Мне так плохо!

Я очень тяжело и болюче всхлипывала, а он все еще не шевелился, смотрел и смотрел на меня, а по его щекам текли соленые реки. Я хотела его обнять, прижаться покрепче, сказать, что я такая дура, но я боялась его трогать. Подо мной горела земля, казалось, что бы я не сделала, это только ухудшит ситуацию, которую и так невозможно спасти, я дрожала от отчаяния и боли потери.

— Я прошу тебя, останься… Ну хочешь, я на колени встану? — мой голос дрожал, — Я больше никогда не буду с тобой разговаривать и никогда не буду трогать тебя, только не уходи. Не уходи вот так…

Лёха аккуратно обошел меня, взял куртку и вышел из квартиры. Сумка с вещами все еще оставалась лежать в углу. Я опустилась на пол и меня накрыла волна рыданий. В своей голове я рисовала очень страшные картины, я не видела выхода и не видела света. Надо было просто отпустить его, дать вдохнуть воздуха и немного остыть, но я держалась за него мертвой хваткой и теперь окончательно все испортила. И так все было просто паршиво, я закопала нас еще глубже.

Я не спала всю ночь, дергалась от каждого шороха, не уверена, что сегодня меня удастся загримировать, я выглядела и чувствовала себя совершенно ужасно. Когда я вышла из подъезда и увидела, что Лёха спит в припаркованной около подъезда машине, сначала от сердца отлегло, ведь он не уехал, но потом я подумала, что, скорее всего, он ждет, когда я уйду, чтобы забрать вещи. Я недолго постояла около водительской двери, посмотрела на его спящее лицо, внутри все изнывало от кровоточащей раны, я закусила губу и несколько раз негромко постучала в окно. Зуев дернулся, начал моргать, а потом разблокировал двери, он не опустил стекло, поэтому я расценила это, как приглашение внутрь.

— Можешь отвезти меня в Останкино? — я спросила негромко, — Я ужасно опаздываю…

Он только хмуро на меня посмотрел и завел машину. Я молчала минут десять, нервно всхлипывала, теребила ручку сумки, меня так колотило, что я опять была готова сорваться в истерику, поэтому я снова начала бормотать.

— Леш, прости меня, — я потянулась к нему, аккуратно опустила руку ему на голову, провела пальцами вниз к шее, но он сразу дернулся и отстранился.

Зуев тяжелым взглядом сверлил дорогу перед собой, я видела, как подрагивают его губы и внутри все снова принялось кровить, сжиматься и рассыпаться на осколки. Я предприняла еще одну попытку, едва касаясь, погладила щеку, которую вчера лупила, но Лёха опять отклонился.

— Машка, не трогай меня…

— Ты можешь мне сказать, ты уйдешь или останешься, потому что я больше не могу изводить себя своими мыслями… — я опять заплакала, тоскливо всхлипывала и не сводила с него своих виноватых, опустошенных глаз.

— Я же лошара, поэтому останусь, — ответил обреченно, после небольшой паузы.

И мне стало легче, у меня снова появилась надежда.

Лёха

Таких концертов от Машки видеть мне еще не доводилось. Полностью долбанутая на всю голову женщина! У меня было миллион эмоций по этому поводу, мне хотелось то придушить ее, то успокоить, но главными были не эмоции, а выводы, которые я сделал. Мегера все еще меня любит, я обижен на нее до глубины души и нам вообще нельзя друг с другом разговаривать. Ни о каком будущем не может идти речи, а настоящее висит на волоске, благодаря моему феноменальному терпению. Не уверен, что смогу пережить еще один такой день. Мне жалко и ее и себя. Не знаю, кого больше. Хотя, знаю, ее больше. Я привык к таким фокусам, Соколовская меня давно закалила, но все равно смертельно обидно, когда об тебя в очередной раз вытирают ноги. Прощать ее становится все сложней, если после первых разборок, ей достаточно было протянуть ладошку и я, как пес, бежал ей навстречу, виляя хвостом, то теперь я просто злюсь и складываю одну обиду на другую. Там уже целая стопка, ростом с Машку. Но даже не смотря на это, я не могу ее оставить, полноценно, не как сейчас, когда мы вроде бы разошлись, а все равно никуда друг от друга не делись. Я вот думаю, а что бы было, если бы она вчера не вылетела с истерикой и я бы отправился с вещами на выход? Как бы я возвращался? Блин, вот почему договориться с самим собой так сложно?

Весь день меня трясло, захотелось, как раньше, прийти к ней и сказать, что все будет нормально, что мы с этим справимся. Потом подумал, что мне бы тоже не помешало, чтобы мне кто-нибудь так сказал, потому что я в это уже не верю. Мне страшно от того, что никогда не знаешь, какая ссора станет последней. Вечером написал ей записку на холодильнике, попросил не общаться со мной и полностью игнорировать мое присутствие, но Машка не успела прочитать, написала мне смс, попросила воды и таблетку от головы. Пришлось нести в спальню.

— Спасибо, — прошептала Машка.

Терпеть не могу, когда она такая грустная и ранимая, абсолютно каждый раз ведусь на эту залупу!

— Посиди со мной, — говорит, как раненая, но жутко хитрожопая лань.

— Нам с тобой лучше не разговаривать, пока ты меня до греха не довела, — цежу сквозь зубы.

— Не будем разговаривать, — Машка поднимается и ползет по кровати на коленках, это очень плохой знак.

Как же я по ней скучаю. Даже по такой злой собаке скучаю.

— Но у меня есть один вопрос… — Машка смотрит на меня очень печальными, огромными глазами, — У тебя кто-нибудь был после меня?

— Нет, — говорю глухо и уже знаю, чем это всё закончится.

Машка соблазнительно тянет меня на себя, как истинный лошара, поддаюсь и опускаюсь вместе с ней на кровать, целую ее в шею, не хочу целовать в губы, злюсь и боюсь, что совсем расчувствуюсь. Я очень хочу эту бешеную. Я не буду спрашивать, был ли у нее кто-то после меня, я же прекрасно понимаю, что не было, меня удивляет, что она этого не понимает или просто очередной раз хочет убедиться в моей безоговорочной преданности. Машка гладит мою голову, пропускает волосы сквозь пальцы, пока я спускаюсь ниже к ее груди. У нее очень нежная, мягкая кожа, я касаюсь ее языком и внутри распаляется пожар, я сжимаю ее бедра, стискиваю запястье. В какой-то момент, очень палюсь, когда из груди вырывается слишком взволнованный предательский стон, но я не могу удержаться, Машка так часто и сексуально дышит и прижимается ко мне, что контролировать себя не получается. Наш секс выходит слишком нежным, обычно, такое не любим ни я, ни Машка, но все складывается именно так. Наверно, нашим телам нужна передышка и капля мягкости, в остальном наши взаимоотношения сплошной стресс и хардкор. Но мне очень классно. Видимо, она просекла фишку, что я целую ее куда угодно, только не в губы и опять играет со мной, пытается заставить меня передумать, чувственно стонет в мой приоткрытый рот, но поцеловать не пытается. Жалко, я хотел. Сам бы не стал, но поддался бы. Обычно, после финала я всегда говорил, что люблю ее, крепко чмокал ее в губы, а потом мы лежали в обнимку, но я боюсь, если так сделать и в этот раз, Машка воспримет это, как примирение и мою капитуляцию, и мы пересремся на следующий же день с новыми силами. Поэтому я нежно и затяжно целую ее в плечо, говорю, что мне завтра рано вставать и возвращаюсь на свой диван, переваривать случившееся и еще раз вспоминать ее вздохи.