32. Богдан

Почему Лена меня не выгнала? А сам почему не ушел?

В таком состоянии, максимум, куда я могу пойти — это на три буквы. Даже не пойти, а поползти.

Где она мой мобильник надыбала? А куртку? Чудеса, да и только! Сюрпризы на этом не заканчивались. По дороге на стройку я обшманал куртку. Нашел пачку аспирина и пятьсот рублей одной купюрой.

Булочка подбросила. Откуда еще у меня в кармане таблеткам появиться? Я еще не такой древний и немощный, чтобы лекарства с собой таскать. А деньги я всегда в кошелек ложу. Нет у меня привычки бабки небрежно по карманам распихивать. В бумажнике все — денежка к денежке.

Так что да, это Овечкиной подгоны. Заботливая, сучка!

Выпил аспирин, но легче не становилось. Надо купить коньяка и опохмелиться. Очень вовремя Леночка меня деньгами подогрела. Только интересно мне, что за коньяк я куплю на пятисотку эту?

На объекте было все ровно. Все шло своим чередом. Кран только не работает, а так все чин чинарем. Ну, что починим, раз уж приперся?

Хорошо, что я каску вчера здесь оставил, а то был бы мне совсем кирдык!

— Алексеич, ты бы накатил че-нить, — посоветовал мне Серёга бригадир. — На тебя же смотреть больно. Запчасти один хуй не скоро привезут.

— Знаю, Сережа, — согласился я. — Только накатывать нечего.

— Пойдем к Читушке в сторожку, — предложил он. — У него всегда есть.

— Не пойду. Бульдозер узнает, башку мне оторвет вместе с каской! — отмел я охренительно заманчивое предложение бригадира.

— Да не боись, — приободрил меня мужик. — Ленка хвалит тебя все время. Ниче тебе не будет. Ну, может, попиздит для виду, так ты уже привыкнуть должен.

Хвалит? Меня? Елена Павловна?

Я думал, она работает по принципу: бей своих, чтобы чужие боялись? Не?

— Пойдем тогда, Серёжа, — подхватил я идею.

— Ленка вообще душевная баба, — рассуждал по дороге в сторожку Сергей. — Всегда в положение входит. Это она только с виду такая вся из себя деловая. Ну, а как без строгости? Без нее никак! Жалко ее только.

— Чего это?

— Мужичка бы ей хорошего, чтобы прижучивал ее время от времени. Была бы она еще добрее, да сговорчивей.

— Прижучишь ее, ага! — буркнул я.

— Был бы я не женат, сам бы занялся вопросом. А чо? Красивая Ленка, умная! За одни буфера еёные можно голову сложить! А какие бинчики печет... м-м-м...

Сука, че мне опять так стрёмно? Почему мне охота въебать Сереге за одни разговоры о сиськах Овечкиной? А блины ее он когда успел попробовать? Это что такое? Я уже третью неделю с Булочкой живу, блинчиков не то, что не пробовал, в глаза не видел и не нюхал. Борщ был, котлеты были, рыба... Где мои блины?

То, что не я один заметил ее титьки — это ежу понятно. Грудь Овечкиной из космоса видно. Только неприятно снова стало, что кто-то еще смеет слюни на нее пускать.

Слава богу, мы дошли до сторожа. И, слава богу, что он сегодня дежурит и встретил меня, как родненького.

Серега объяснил деду мою проблему весьма быстро и кратко. Было достаточно многозначительного кивка головой в мою сторону, чтобы Федор Афанасьевич вынул из-за дивана бутыль с жидкостью неизвестного происхождения.

Не вежливо было спрашивать, что это за бормотуха. Я в гости пришел, как-никак.

— А закусить найдется? — не сводя с пузыря глаз, спросил я.

— А как же, — засуетился Читушка вокруг стола. — Щас все будет!

Бригадир откланялся, оставив меня на попечение деда, и обещал сообщить, как починят кран.

Я снял каску и куртку, бросил ее небрежно на старый диванчик, застеленный советским добротным покрывалом. У матери было такое же.

Дед, хоть и был древним, на стол накрыл довольно быстро. Поставил мне стул, стакан, налил до краев. Я присел, выпил залпом, закусил огурчиком соленым, потом яичко вареное съел и бутерброд с колбасой.

Ох, блядь, как же мне сразу захорошело!

— Спасибо, Федор Афанасьевич! — от души поблагодарил я Читушку. — Спас!

Дед глянул в окно и присел на соседний стул. Сам он пить не стал. Я не спрашивал почему. Может быть, тоже на посту боится употреблять горькую из-за санкций Бульдозера?

— А ты чего это, Богдан Алексеич, запил? — поинтересовался дед. — Ленка говорила, что ты непьющий?

— Непьющий, — кивнул я башкой. — Устал я, дед!

— А где так успел? — хмыкнул дед.

— С Бульдозером вашим поработал и устал, — пожаловался я.

Интересно, что еще Елена Павловна обо мне рассказывала? Хвалит, значит, что непьющий упоминала. Ей больше попиздеть не о ком, кроме Москвиченка?

— Смешное она тебе прозвище дала, конечно, — хохотнул дед.

— Очень, — буркнул я.

— Да чем тебе Ленка не угодила, что ты такой обиженный на нее? — удивился дед и налил мне еще.

Меня уже развезло на «старые дрожжи», поэтому язык начал отключаться от мозга. Захотелось поговорить о том, что накопилось. Душу излить, так сказать.

— Не дала мне Ленка, Федор Афанасьевич, вот и злой я на нее, — сказал я, чавкая огурцом.

Дед снова хохотнул, придвинул мне колбаску и снова поглядел в окно.

— У ней разве допросишься? — покачал головой дед. — Гордая слишком выросла, независимая! Вот и живет со своей гордостью. Много раз ее замуж звали, но она чего-то все копается. Нет, говорит, деда, мужика такого, которому бы я в плен захотела сдаться. Вот и не сдается.

Я ей тоже не оккупант, на территории ее и сокровища не шибко претендую.

Снова Ибрагимова вспомнил. Чем он ее покорил? Что она в нем нашла?

Я снова выпил, бутербродиком заел.

Смс-ка пришла мне из банка. Аванс, мать его! Наконец-то! Все, сука, сейчас кран чиню, еду к Овечкиной и собираю вещи. Гори оно все огнем!

От этой мысли мне так стало радостно и легко! Как будто я срок отмотал и откинулся. Поеду к Наташке, с дочкой контакт налажу, наконец.

А Овечкина? Пошла она на хуй! Не могу я так больше!

— Я же Ленку с детства знаю, — продолжил свой монолог Федор Афанасьевич. — Я тогда прорабом работал. Это сейчас меня уже в утиль списали. Бегала по стройке девчушка. Беспризорничала. Я, говорит, деда, вырасту, такой дом построю, что ты обзавидуешься...

— В смысле, беспризорничала? — уловил я суть его рассказа, вынырнув из своих проблем.

— Так сирота она...

— Сирота?

— Бабка ее воспитывала, царство небесное! — перекрестился дед. — Валентина Иосифовна инженером работала. Ленку не с кем было оставлять, вот ее с собой и таскала. Ой, она и в раствор падала и на заборе висла, а однажды...

— А родители ее где? — перебил я деда.

— Так это... Пашка, отец ейный, мать зарезал по-пьяни, а сам повесился. Ленку бабка забрала к себе.

Я уже напился что ли? Аж слезу с меня прошибло.

— Тяжелая судьба у девчонки, — вздохнул дед. — А потом и Валентина Иосифовна заболела и померла. Ленка в Москве училась, когда бабки не стало. Пока доехала, мы ее уже похоронили. Так уж она плакала, что с единственным родным человеком не попрощалась... И с тех пор одна, да одна...

Да заткнется уже дед или нет? Задрал он меня со своими историями душераздирающими! Не могу я такое слушать! Не хочу! Знать ничего не желаю!

Дед снова выглянул в окно и подскочил со стула. Схватил пузырь со стола, надел на горлышко стакан и спрятал за диван. Я догадался, что за шухер.

Дверь позади меня распахнулась, и я почувствовал на своем затылке ее взгляд, а потом уже родной и знакомый запах ее духов.

— Здорово, дед! — зычно гаркнула Овечкина. — Че забегал? Пьете что ли?

— Нет, конечно, Леночка, ты чего выдумываешь? — заморосил Читушка. — Обедаем! Будешь с нами?

Я сидел, не оборачиваясь, подперев голову руками. Мне уже было все равно на то, что скажет Бульдозер. Я свободный человек!

— Нет, деда, я на диете! На, вот, пирожков вчера спекла! — Лена зашуршала пакетом позади меня. — По рецепту Валентины Иосифовны! Иди, сходи, всех угости. — Дед замялся от чего-то, продолжая стоять столбом у стола. — Деда? — поторопила его Овечкина.

— Спасибо, милая! Это ты хорошо придумала, — согласился дед и покинул помещение, шурша пакетом.

Лена прошла в сторожку, села на стул Читушки и уставилась на меня. Я ждал, что она снова на меня набросится, наедет, наорет, но Лена молчала.

— Я уезжаю, — выдохнул я. — Сегодня!