Глава 21

Алиса – Надеюсь, ты умеешь быстро бегать. От низкого голоса Островского все тело покрылось мурашками. Я готова была броситься из аудитории в ту же секунду, наплевав, насколько странным это будет выглядеть. Но тут на плечо легла рука Лены. – Алиса-а-а, твоя песенка спета, – она покачала головой, глядя на меня с восхищением и чем-то напоминающим «ну-ты-и-сказочная-идиотка». – Знаю, не нервируй меня, – прошипела я в ответ. – Это шедевр и однозначная победа в полугодии, – прошептала Катя, наклоняясь так, чтобы ее было видно из-за Ленки. – Вот только отметить ее у тебя вряд ли получится. Обе подружки сдавленно засмеялись, бросая взгляды за спину. И мне не нужно было туда смотреть – в моем платье уже зияла внушительных размеров дыра, прожженная глазами Островского. С трудом дождавшись окончания защиты, я чинно прошествовала к выходу. По крайней мере, мне хотелось, чтобы это выглядело так. Я, Алиса Булочкина, никого и ничего не боюсь. Едва переступив порог аудитории, начала озираться по сторонам, пытаясь определить наиболее удачное направление для побега. Сердце колотилось в груди с такой силой, что в ушах стоял сплошной гул. Быстрым шагом я направилась к лестнице, но на площадке скопилась уже куча народу. Вверх или вниз. Куда, куда, куда?! Мои панические размышления прервал знакомый до дрожи в коленях голос: – Если решаешь, где спрятаться, то я тебе подскажу. Я инстинктивно дернулась, но Островский уже был наготове. Своим излюбленным жестом он резко потянул за тонкий ремешок на талии, и я буквально впечаталась в его грудь. Дыхание перехватило, а изо рта вырвался сдавленный писк. Люди обтекали нас, с сожалением качая головами, а я пыталась игнорировать твердое тело за спиной. – Прощай, Булочкина! С тобой было весело! – раздался уже снизу голос Баевой. Очень смешно. – Через пять минут в подсобке у спортзала, – ухо обожгло горячим дыханием. – И, поверь, Алиса, лучше тебе быть там, когда я приду. Островский отпустил ремешок и как ни в чем не бывало влился в толпу, спускающуюся по лестнице. А меня трясло как осиновый лист на ветру. Трясло так сильно, что я поняла – путь вниз мне просто не одолеть. Прислонившись к стене я какое-то время стояла, отрешенно наблюдая, как толпа постепенно рассасывается. Потом как будто издалека раздался звонок – мои пять минут вышли. Я рванула вниз. В подсобке было темно. Единственным источником света служило небольшое окошко под потолком, но толстое зеленоватое стекло практически ничего не пропускало. Сильная рука обхватила талию, и я громко вскрикнула не столько от испуга, сколько от нервного напряжения. Вторая ладонь легла на губы. – Я ведь сказал быть здесь, Алиса, – Островский прикусил мочку уха, и я совершенно бесстыдно застонала в ладонь, одновременно вжимаясь в его пах. Из-за спины посыпалась куча непечатных выражений, а потом он начал подталкивать меня вперед, удерживая за талию, пока мои колени не уперлись в стопку матов. В его резких движениях не было привычной нежности, но меня это совершенно не заботило: я знала, что Островский не причинит мне вреда, как бы сильно он не злился. Обнаженной кожи коснулись его сухие горячие пальцы, и я откинула голову назад, позволяя ему впиться в шею болезненным поцелуем. – Меня это бесит. Бесит. Бесит, – прошептал он мне на ухо, и я прекрасно понимала, что говорит Островский не об испорченной курсовой. Но я не могла дать ему то, чего он так хотел, не могла сделать отношения, которые затягивали меня как болото, достоянием общественности. Чтобы пойти на это, нужно быть готовой держать удар, а я ощущала себя хрупкой статуэткой, которая разобьется при любом неловком движении. – Не думай об этом, – хрипло выдавила я в ответ за мгновение до того, как его тело с силой врезалось в мое. Мне всегда казалось, что ласка и нежность – залог удачного секса, но Андрей не переставал открывать для меня новые грани этого древнего, как сам мир, действа. Я нашла какое-то особое удовольствие в грубоватых рваных жестах, в том исступлении, с которым он брал меня в пропахшей дешевым кожзамом подсобке. Мы тяжело дышали, и оставаться в вертикальном положении мне удавалось только благодаря руке, которая по-прежнему крепко сжимала талию. Я попыталась поставить колено на стопку матов, чтобы ощутить хоть какую-то опору, но колготки, которые болтались где-то в районе бедер, не позволили сделать этого. – Черт, – я сдавленно захихикала. Островский развернул меня и с улыбкой помог сначала натянуть колготки, а потом привел в порядок остальную одежду. Каждое его движение было пропитано заботой, и от невероятного контраста между тем, что происходило тут буквально пару минут назад и тем, как он вел себя сейчас, я покраснела. – Ты в порядке? – он убрал с моего лица спутанные пряди, с тревогой вглядываясь в глаза. Радуясь тому, что в подсобке темно и ему не видно моих пылающих щек, я быстро покивала. На мгновение он коснулся губ теплым поцелуем и снова отстранился. – Хорошо. – Андрей, – я обхватила его запястье. – М-м? – Хотела извиниться за курсовую, – я неловко пожала плечами. – Ты только что извинилась, – фыркнул он, и я возмущенно стукнула его по плечу. – Ты невыносим! – Да, говорят. – Серьезно. Я не думала, что профессор откажется принимать электронную версию. – Я не в обиде, Алис. Ты проделала большую работу, мне даже лестно, – он поиграл бровями, и я невольно заулыбалась. – Приходи к нам в IT-лабораторию. Не знаю, почему именно эти слова вырвались из моего рта. Островского в моей жизни и так было слишком много. И если бы он не засмеялся, я бы свела все в шутку и быстро сдала назад. – Ты хочешь, чтобы я пришел к твоим ботаникам? – Да, а что такого? И они не ботаники – они айтишники. – А есть принципиальная разница? – Андрей продолжал посмеиваться, а я чувствовала, что закипаю. – Это не заразно, Островский. Если ты боишься, что, сходив на одну лабораторию, станешь внезапно умнее, то ответственно заявляю: твои опасения напрасны. – Когда-нибудь я вымою тебе рот с мылом, – он пригрозил мне пальцем. Я же в ответ уставилась на него, сложив руки на груди. – Ну? Придешь пару раз на лабораторию, и я верну тебя в совет, – без зазрения совести надавила на больное место. – Ты торгуешься, – бросил он с обвинением. – Мы на экономфаке. Разумеется, я торгуюсь, Островский. Ты должен что-нибудь предложить мне взамен. – Мое потрясающее тело не считается? – он изогнул бровь, а я закусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. – Что-нибудь стоящее, Андрей. – Ты невыносима. – Эй! Это мои слова, – уже со смехом произнесла я, выкручиваясь из объятий, в которые он пытался меня заключить. – Ладно, Булочкина, ты выиграла. Ты снова выиграла.