Глава 33. Между Славой и Космосом

Что ж, «это увлекательный был аттракцион». Почти такой же захватывающий, как американские горки или прыжок с парашютом, который тебе подарили на день рождения. Только вместо инструктора — два спутника с разными вариантами страховки. И вместо свободного падения — плавный, но всё равно не слишком предсказуемый полёт над ночной Москвой.

Минут пятнадцать, может двадцать — и мы приземляемся где-то за пределами всех колец, там, где ночная столица и ближайшее Подмосковье постепенно растворяются в тёмных пятнах леса. Если бы я была склонна к романтизации, могла бы назвать это «пригородной тишиной» или «заповедным уголком». Но если честно, это больше похоже на часть карты, где заканчиваются детализированные текстуры и остаются только тени.

Я не знаю, что это за место. Шале? Особняк? База? Вариантов много. Но одно я знаю точно: этот вечер я запомню. Потому что ни один мой день рождения не заканчивался вертолётной площадкой посреди леса и в компании… двух мужчин, рядом с которыми почему-то не хочется выбирать. Хочется просто быть здесь и сейчас, пока один проверяет твои границы, а второй — твои слабости. И это, пожалуй, самое честное из всех подарков на сегодня.

Ночь плотным кольцом стоит вокруг участка. Огромный терем в три этажа в альпийском стиле гостеприимно светится янтарём. Под Москвой у кого-то своя Швейцария. Только без гор — или денег не хватило, или амбиций.

Тут меньше народу, чем в «доме Наташи Ростовой». Франческа — горничная с южным лицом и знойным бюстом. Пара официантов, почти невидимых. И начальник личной охраны мессира — одноглазый амбал, который не прячет свой дефект, а как будто предъявляет, как визитку. Вне сомнений, «за глаз» его зовут Циклопом. По крайней мере, я уже не смогу его звать иначе.

Уже понятно, что официальная моя работа на сегодня завершена, а это — как раз то, что в договоре прописано, как неформальная встреча по инициативе клиента. Я не против, кстати. И уже давно, чего лукавить.

Алекс исчезает почти беззвучно. Где-то между экскурсией по основной части особняка и первым бокалом он просто растворяется в пространстве, оставляя нас с мессиром вдвоём.

Странное чувство. С одной стороны, легче — минус один игрок, минус один взгляд. С другой — как будто убрали часть интриги, сократили напряжение поля. С третьей — теперь за ужином только я и Александр. А это, знаете ли, такой уровень концентрации, что шутки про пентхаусы и тапочки уже не актуальны.

Что мы едим — даже не запомню. Аппетит у меня в таких ситуациях отключается напрочь. В отличие от Алки, которая на нервах начинает жрать как не в себя, я от напряжения скорее бываю похожа на кошку перед прыжком.

Разговор за ужином начинается нейтрально. Александр интересуется, всё ли меня устраивает, нет ли замечаний по договору и как мне полёт над ночной Москвой. Я вежливо отшучиваюсь, старательно держу тон служебного флирта. Понемногу вино ударяет в голову, и взвешивать ходы становится сложнее. Слова — тем более. Потому что за три вечера накопилось столько вопросов, что ими можно было бы выстроить лестницу к Богу, но все они выглядят хлипко и нелепо рядом с теми формулировками, которые обычно выдаёт Александр. Это всё равно, что просить его построить мост из палочек от эскимо.

Совершенно не знаю о чем ещё можно с ним говорить, если не об этом. История про баланс мужского и женского, про полюса, про энергии — она же не даёт покоя. Мария об этом говорит как о товаре: красиво упакованном, удобном для продажи. Александр — совсем другое дело. Он меньше всего похож на инфоцигана, но говорит как тот, кто знает больше, чем положено человеку. И мне, конечно, хочется докопаться — где совпадение, а где общий источник.

— Скажите, Александр, — начинаю я осторожно, играя с ножкой бокала, — если мир и правда стоит на этих, как вы сказали, полюсах… мужское и женское… этот баланс… почему тогда мы живём как в окопах? Женщины как будто в одном лагере, а мужчины в другом...

Делаю паузу. Щёки горят — я готова списать это на алкоголь. Не уверена, правильно ли сформулировала и зачем вообще это начала. Очень не хочется казаться глупой, но я облизываю губы и продолжаю:

— Сейчас как будто война полов, все горячо спорят «кто платит за ужин», «кто кому за это обязан», что такое «настоящая женщина», и каким должен быть мужчина. К примеру, если женщина не хочет секса на первом свидании, должна ли она заплатить за свой салат и кофе, как требуют современные нарративы? А если наоборот — хочет, должна ли она за это, ну… скажем, нести моральную ответственность? И что происходит с балансом в этой войне? Ну, и с миром соответственно…

Опять этот его взгляд — он смотрит внимательно, чуть дольше обычного, как будто примеряет вопрос на собственную логику. Улыбка появляется не сразу — как знак того, что тема интересна ему не меньше, чем мне. Но отвечать он всё равно будет по-своему.

— С балансом всё в порядке, не волнуйтесь — говорит он спокойно. — Его такие мелочи не волнуют. Все эти тейки не имеют никакого отношения к энергии.

— А к чему тогда имеют?

— К людям, — отвечает он. — Испуганным, обиженным, голодным по признанию. Какая-то бухгалтерия эмоций получается, а не энергия. На самом деле никто никому ничего не должен.

— Что совсем?

— Ну, по крайней мере не в том смысле, в каком принято у вас считать.

Александр наклоняется к моему плечу, чтобы продолжить тише:

— В природе нет ролей, если так разобраться. Соответственно, нет долга. Только взаимодействие волн. Брачный танец, если хотите. Самец райской птицы не знает, что он должен впечатлить свою женщину движениями. Он просто танцует, потому что через него идут волны, которые резонируют с волнами самки. Тут важно только есть ли контакт или нет.

Александр делает одну из тех пауз, которая должна вернуть ему серьёзность или хотя бы создать мнимую.

— То есть вся эта борьба… — начинаю я.

— Создаётся умом, — заканчивает он. — Чтобы прикрывать то, что на самом деле происходит между мужчиной и женщиной.

Я молчу, переваривая. Как всегда: просто, ясно, и в то же время так, что не знаешь — то ли тебе сейчас объяснили суть мироздания, то ли только обозначили её контуры. Наверное, я бы хотела ещё спросить — кто устанавливает эти правила? Что на самом деле происходит между мужчиной и женщиной, но прежде чем успеваю сформулировать, Александр вдруг поднимается из-за стола.

— Давайте я вам лучше кое-что покажу.

Он подает мне руку. Я подаю свою. К этим жестам я почти привыкла. Мне даже уже нравится и его галантность больше не кажется мне архаизмом, как и его это прозвище — «мессир».

Мы приходим в соседнее помещение. Библиотека — как и положено таким домам: тёмное дерево, высокие стеллажи, мягкий свет. Книг много, но не настолько, чтобы возникло ощущение, что их читают. Скорее, правильно расставили. Здесь всё правильное: диван у камина, глобус с потёртой латиницей, и винтовая лестница наверх.

Александр поднимается первым. Я — следом. И только ступив на третью ступеньку, понимаю, что в другой последовательности сценография момента выглядела бы куда изящнее. Потому что длина платья оставляет ровно столько, чтобы при желании разглядеть резинку чулок. А подвязки — они ведь для этого и придуманы, правда? Чтобы кто-то когда-то их увидел.

В принципе, я уже морально готова к чему угодно. Даже к красной комнате с плетками и цепями. Этот внутренний центр силы, который держит меня на плаву последние две недели, сделал своё дело: страх подсдулся, осталось только это тёплое, влажное томление, из которого всё и рождается — мягкость походки, глубина дыхания и взглядов.

Но никакой красной комнаты нет.

Стеклянный купол, холодный воздух и огромный телескоп, торчащий посреди пространства как одинокий исполинский фаллос с нескромным намерением к небу.

— Вау! — Тихо выдыхаю я. — Это неожиданно.

Александр поворачивает голову, чуть улыбается краем рта:

— А вы что ожидали? Кабинет пыток?

Отрицать или делать вид, что он промазал — глупо, поэтому я слегка веду плечом — мол, почему бы и нет.

— Ну… скажем так, я оставила пространство для вариантов.

Он подходит к телескопу, что-то настраивает, потом чуть отходит в сторону, жестом приглашая:

— Посмотрите. Только не ищите там ответы. Максимум — повод задуматься.

Я наклоняюсь, приникаю к окуляру. Ожидаю увидеть — ну что там обычно? Луну, звёзды, Марс, если повезёт. Но в поле зрения — нечто другое.

Чёрное пространство, в котором раскиданы тонкие, почти призрачные нити, светящиеся то холодным, то тёплым светом. Как будто кто-то разрисовал Вселенную капиллярной сеткой. И всё это не статично — медленно пульсирует, течёт, как если бы само пространство дышало.

— Что это? — спрашиваю я, не отрываясь.

Александр не торопится. Как будто даёт мне время самой найти правильное слово. Или неправильное — какое получится.

— На языке науки — остатки сверхновой. Люди назвали это туманностью Вуаль. А так — просто ещё одно место, где энергия играет сама с собой.

Он подходит ближе, опирается рукой о край конструкции.

— Но если совсем честно… это просто набор волн. Мы назвали их звёздами, газами, светом, дали им координаты, вписали в каталоги. То, что ты называешь миром или Вселенной — просто согласованная версия иллюзии, в которой договорились жить.

Я снова смотрю в окуляр. Невероятная картина. Алка бы визжала от восторга, доказывая мне, что именно так и выглядит сеть Акаши.

— Всё это существует только потому, что кто-то решил это увидеть. Назвать, измерить, объяснить. И всё это — попытка дать форму тому, что изначально не имеет формы и условий.

— Люди делают то же самое, — продолжает он. — Придумывают правила, чтобы хоть как-то назвать то, что между ними происходит. Чтобы не иметь дело с тем фактом, что это всё — ток. Или течение.

Он становится за мной вплотную, так, что я чувствую затылком его дыхание. Тёплое, ровное, почти невесомое — как будто он специально вымерял дистанцию, чтобы не касаться, но быть ближе, чем положено по регламенту.

И этот переход на «ты»… Что это? Новый этап? Или просто момент, где смысла в формальностях больше нет? Я не уверена. Но чувствую, что теперь пространство между нами перестаёт быть профессиональной зоной. Оно становится… чем-то личным. Даже если ни один из нас этого прямо не скажет.

Я медленно выпрямляюсь, опуская взгляд с окуляра, и впервые за вечер не знаю, что делать с руками. С мыслями тоже, если честно.

— Всё это просто происходит. Как океан, — спокойно говорит он стоя за моей спиной. — Вопрос только в том, что ты с этим хочешь делать.

Непроизвольный спазм в горле. Что это было? Намёк? Приглашение? Или просто очередная проверка, на сколько ходов вперёд я думаю. Александр не торопится развеивать мои догадки. Он даёт мне эту тишину — как зеркало, в котором отражается моё ожидание.

— Называя всё по-своему и упорядочивая, ум присваивает картину мира и решает, что он им владеет...

Он замолкает. Тишина между нами становится пространством, в котором слышно всё, что я сейчас пытаюсь не показать. Даже как сердце стучит где-то не там. Даже как пальцы чуть сильнее сжимают край телескопа.

— А потом, — продолжает Александр рядом с моим ухом, — напрочь забывает, что иногда проще и правильнее — просто чувствовать.

Я поворачиваюсь к нему. Внутреннее напряжение перекатывается волной от живота ниже. Непрошеное, живое, слишком явное для такого разговора — но, кажется, именно туда он и целился.

— Чувствовать что? — спрашиваю и смотрю с вызовом.

Александр спокойно принимает его. Сначала прямо, потом переводит взгляд на мои губы. Ниже — на шею и ключицы. Я уже готова к тому, чтобы он пошел дальше, но он снова заглядывает в глаза.

— Желание, Слава, — говорит он так, что у меня начинает подрагивать коленка. — Женское желание — это реактор. А мужское — это та система, что умеет взять энергию и превратить её в форму. В плод. В империю, если хочешь. Если, конечно, женщина позволит.

Александр — мастер куннилингуса мозга! Так нализывает, что ещё пара слов — и можно кончить. Причем, в буквальном смысле. Я решаюсь задать вопрос только чтобы оттянуть этот момент. Мне внезапно нравится, что он трогает меня исключительно словами.

— Кто же тогда должен владеть… ну, картиной мира?

— Никто, — отвечает спокойно. — В этом суть игры: владение — иллюзия. Пока ты думаешь, что владеешь, ты отделена от того, что видишь и чувствуешь. А когда просто смотришь и ощущаешь — ты становишься частью этого. И тогда уже не важно, кто здесь за главного.

Я молчу. Где-то внутри это складывается в правильную конструкцию. Как будто кто-то долго собирал её из рассыпавшихся деталей — и наконец собрал.

Александр наклоняется ближе. В голосе — тёплая, почти невесомая ирония:

— С днём рождения, Слава.

Нет. За этим не следует объятий и страстных поцелуев. Как будто полтора часа разговоров про токи и желание — это никакая не прелюдия, как я себе придумала. Мы возвращаемся в гостиную. Огонь в камине потрескивает лениво, стол убран, осталась только бутылка в ведре со льдом и два бокала, как знак, что всё самое важное уже случилось, но еще есть надежда.

Александр опускается в кресло, кладёт одну ногу на другую, достаёт из внутреннего кармана тонкую чёрную визитницу — жест почти старомодный, как всё у него.

— Я думал, что вам подарить, — говорит он спокойно. — И, вспоминая вашу реакцию на шубу, решил, что материальное для вас — не самое интересное.

Достаёт оттуда карточку. Не платиновую, не золотую. Просто визитку. Чёрная, лаконичная, с эмбоссированным символом, который я ещё не успеваю рассмотреть.

Протягивает мне.

— Но всё-таки подарок должен быть...

Я уже почти готова съязвить, что визитка мессира как подарок — это, конечно, уровень. Но он опережает:

— У вас есть заветная мечта, Слава?

Вопрос звучит почти буднично. Как будто спрашивает: сахар вам в чай?

— Напишите здесь одним словом то, что больше всего хотите. — Он кивает на оборот визитки. — Дайте мне её — и можете считать, что ваша мечта уже исполнилась.

Закатываю глаза, едва заметно.

— Одним словом?

Он кивает.

Вот так всегда. Когда действительно есть шанс что-то получить — у тебя либо нет времени подумать, либо лимит по символам, как в старых СМС.

Что я хочу больше всего? Деньги? Машину? Квартиру? Смешно. Путешествие? Ну да, хотелось бы. Но назвать это мечтой? Смешно вдвойне.

Может быть, успех? Но успех — такая же туманная категория, как счастье. Где чёткое ТЗ? Что в него вкладывать? Продажи книги? Любовь? Власть? Слава? Ха-ха!

Может быть, свобода? Хотя, тоже — кто его знает, что это такое. Свобода бывает всегда от чего-то, а меня, вроде, никто не неволит.

Куда ни ткни — везде засада. Чтобы понять, чего я хочу, нужно это «я» хотя бы на минуту перестать терять из виду. А оно, как назло, всё время прячется: то в роли, то в страхе, то в желании понравиться, то в банальной усталости от собственных ожиданий.

Я — это кто сейчас? Женщина в коротком платье напротив мессира? Автор недописанной книги? Дочь, подруга, потенциальная любовница, заложница собственных фантазий?

Как только пытаешься ухватить — ускользает. Как мыльный пузырь, который сам себе говорит: не трогай меня, лопну.

И что в итоге писать?

Я беру золотую ручку, протянутую с тем самым неторопливым жестом, в котором и забота, и провокация, и, возможно, подстава.

Пишу не слово, а всего одну букву: «Я».

Просто. Чётко.

И возвращаю ему карточку.

Пусть теперь сам думает, как с этим справиться.

Александр не глядя убирает визитку в карман.

— Даже не посмотрите? — спрашиваю я, чуть приподнимая бровь.

Он поворачивается на секунду, почти усмехаясь краем рта:

— Я догадываюсь.

Ну вот и всё. Сценарий повторяется с точностью до вдоха: галантный поклон, спокойное «доброй ночи» и ни малейшего намёка на продолжение банкета. Хотя я готова поспорить на любую сумму — он меня хочет. Ещё как.

Все эти его дыхания в затылок, взгляды и тон, которым он произносит свои аккуратные формулы — это такой интеллектуальный петтинг. Возможно, имеют место какие-то его сексуальные девиации — может ему в кайф доводить женщину до исступления одними намеками, на фоне глубоких разговоров, а потом оставлять её в ночи наедине со своими мыслями и желаниями…

Франческа ведёт меня по коридору, показывает комнату — просторно, тепло, чуть нарочито уютно, как бывает, когда компенсируют интерьером внутреннюю пустоту.

Собирая остатки смелости в кулак, спрашиваю по-английски:

— And where is monsieur's bedroom?

Франческа сначала кивает куда-то в самый конец коридора, а потом, чуть подумав, указывает ещё на одну дверь:

— And this is for assistant. Alex.

Отлично. Спасибо, жизнь, что напоминаешь, где у тебя точка сборки.

В голове — лёгкий гул, как от вина, хотя я сделала за вечер всего пару глотков. Но нет, это не алкоголь. Это что-то другое. То, что разливается ниже тёплым светом и приятно наполняет. Не огонь, нет. Огонь слишком резкий. Скорее — медленное тление. Такое, которое хочется не тушить, а беречь и поддерживать. Ходить с ним по комнате, чувствовать, как под пальцами становятся мягче бёдра, а кожа между ног — влажная, тёплая, живая.

И не хочется стимулировать это состояние ласками — хочется просто быть в этом. Смотреть на себя в зеркало. Видеть эту странную женщину, которая впервые не играет желание, а просто горит в нём. И от этого отражение в зеркале — как из самых смелых фантазий о себе.

Вот бы всегда так. Немного убавить, когда нужно в МФЦ или на паспортный контроль. Чуть-чуть притушить, чтобы выспаться. А потом снова добавить пару дров — и ходить, и жить с этим огнём внутри. Потому что это, кажется, приятнее любого секса — быть в постоянном его предвкушении.

Что это, если не магия? Или «искусство» Марии. Или «пиздатый кайф» про который всё время говорят девочки на шабашах рыжей ведьмы? Что-то такое в тантрах есть, Алка рассказывала. Теперь понимаю, что значить — жить из центра силы. Двигаться из него, говорить, писать. И не важно кто что думает… Главное — внутри горит. Тепло и ровно...

Неожиданный стук в дверь режет этот поток, как лезвие. Волна резко поднимается к горлу — горячая, глупая, как будто меня застали за чем-то слишком личным. В первую секунду — привычный алгоритм действий: задержать дыхание, притвориться спящей, тихо дождаться когда визитер уйдет.

Нет. Не хочу. Хочу продолжения дня рождения. Хочу ещё сюрпризов!

Иду к двери почти расслаблено, хотя пульс бушует в ушах и щёки — хоть прикуривай. Не делаю ставку, не выбираю, кого хочу увидеть. Лишь бы не Франческа с халатом и тапочками. Хотя логика подсказывает — это именно она.

В проёме — полутень. Свет уже убавили на этаже, осталось только дежурное освещение, и от этого Алекс выглядит ещё более выжатым, чем обычно. Но не растерянным. Ни капли.

Парень, который работает на износ. Сколько ему? Тридцать пять, может, чуть больше. Трудно сказать — у таких карьеристов, как он, возраст зависит от дедлайнов и смен часовых поясов.

Я молча отступаю назад, разрешая ему войти. Лучше пусть будет внутри, чем снаружи. Так спокойнее.

— Поздновато для регламента, — говорю нейтрально.

Он смотрит прямо и не так прохладно, как старался смотреть в рабочее время. Хотя и тогда у него не очень-то получалось держать покер-фейс.

— Регламент — для тех, кто спит.

И всё. И стоим.

Я при полном параде на каблуках и в платье для светских вечеринок. Он — в своём привычном костюме, но без галстука. Надо сказать что-то, чтобы разрядить паузу, но тут же приходит мысль, что в конце концов это он ко мне пришёл, вот пусть и разряжает. Тем более, что напряжение между нами — это уже и есть разговор.

— Но мне не спится, — добавляет Алекс.

— Ты пришёл, чтобы я тебе колыбельную спела, так? — выдаю я.

Даже не успеваю отследить, как эта фраза срывается с губ. Причём таким голосом, что самой становится чуть теплее. Алекс дёргает уголком рта — не смех, нет, скорее удивление с привкусом: «не ожидал, но нравится».

— Я вообще не к тебе… — произносит, чуть медля.

Я поднимаю брови.

— Ну, тут больше никого, — развожу руками. — Если ищешь шефа, то он ещё не заглядывал...

— Я пришёл к Клаве, — обрывает он. — Вернее, к вам обеим…

Эмм… Что?

Мозг, как хороший поисковик, моментально подкидывает нужный файл. Отель, лобби-бар, часы. Я тогда сама ему эту Клаву и представила, свалив всю ответственность на неё. Что ж, он как раз по адресу, потому что сейчас я — именно она — Клава. Даже можно ещё точнее и короче — Лава.

И если он сейчас прикоснётся — ему конец.

Впрочем, и мне тоже.

Алекс лезет в карман — я почти уверена, что сейчас он достанет что-нибудь совсем банальное. Ну там, флешку с рабочими файлами в крайнем случае какую-нибудь мелочь от Пандоры.

А вместо этого — на ладони что-то круглое с золотым бликом. Монета.

— Это на случай, когда не знаешь, как поступить, — говорит он спокойно. — Подбрось. И если выбор не понравился, то ты уже всё решила.

Интересно. Такого мне ещё не дарили. Максимум — комплект белья с перспективой снять его через час. А тут — монета.

Беру осторожно, пальцами, как что-то живое. Не новая, это видно, но блеск тёплый, как будто её носили в кармане на удачу.

— Юбилейная, ко Дню Космонавтики. Твой год рождения.

Спасибо, Алекс. Спасибо, что напомнил, сколько мне лет. И спасибо, что вообще в курсе.

Кручу монету. На одной стороне — «СЛАВА», заглавными буквами, под ними шрифтом гораздо мельче — «ссср». На другой — ракета, взмывающая в небо.

О как! Получается, «Слава» — просто слово, а «Клава» — целый Космос? Давайте сюда уже зачетку, Алекс, отлично подготовились.

Но вслух никак это не комментирую.

— А откуда у тебя это? — спрашиваю всё-таки.

Усмехается, чуть устало:

— Не важно. Где-то в Европе, в антикварной лавке купил как импульс. Получается, для тебя. С днем рождения…

Очень странно. Монета, действительно интересная, но вещь эта совсем не из категории подарков едва знакомым женщинам. Я протягиваю её Алексу.

— Спасибо. Это очень неожиданный подарок и очень ценный. До такой степени, что я не могу его принять. Вижу, тебе дорога эта вещь настолько, что ты всё время носишь её в кармане.

Он чуть дёргает плечом. Видно, что я его задела. Складка у губ углубляется. Глаза как будто трезвеют, хотя алкоголем от него не пахнет совсем.

— Предвидел, — коротко говорит он. — Поэтому вот.

Лезет в другой карман и достает бархатную коробочку, в которой обычно презентуют ювелирку. Открывает — на подушке блестящая, как мокрая нить, золотая цепочка и диск-подвеска размером с копейку. С одной стороны — «Slava». С другой — ракета, летящая к звездам.

Он не спрашивает. Просто берёт и застёгивает цепочку у меня на шее. Ловко, спокойно, почти профессионально, как будто репетировал.

Не знаю, что дальше. Стоим почти как тогда, только одетые. Алекс вплотную ко мне. Чувствую задом его эрекцию. Горячее дыхание у виска. Руки на талии — и они как будто всё смелее...

— Я… хочу тебя… как ненормальный. Здесь. Сейчас. Зная, что он в своей комнате. Ещё не спит…

От этого быстрого жаркого шёпота пробивает до самого копчика, и огонь внутри едва не вырывается наружу. Я плавно набираю в легкие воздух, выдыхаю, сбрасывая давление. Не знаю, как правильно ответить, что сделать. С одной стороны — я готова сорваться снова. С другой — понимаю: это разрушит всю игру. Если сейчас поддаться порыву, дальше уже не получится строить глазки, дразнить и отшучиваться. Нельзя сжечь всё топливо сразу. Клава Космос так не поступает, несмотря на то, что способна на рискованные выходки.

— Алекс, — говорю я спокойно, отстраняясь, но не слишком резко. — Я не завожу служебных романов. Как бы странно это ни звучало от эскортницы…

Не удивлён. Но задет. Наверное, кидал эту монетку перед тем, как сюда идти. И она его не обманула.

— За внимание спасибо. — Добавляю я. — За признание — особенно. Редко когда услышишь от мужчины честное, прямое «хочу», не завернутое в намеки и вежливость.

Я делаю ещё пару шагов назад. Чисто для безопасности. Потому что тянет к нему сильнее, чем я хочу себе признаться.

— Но нам, Алекс, лучше дождаться конца срока договора. Не хочу чтобы вы завтра нашли в нём какой-нибудь пункт мелким шрифтом и оштрафовали меня за секс с ассистентом клиента.

Прекрасно. Ради этого выражения мужской досады от облома и стоит терпеть жар внутри и повышенную чувствительность в сосках. Он моргает. Ошарашено, медленно. Лицо его в этот момент — идеальная смесь восхищения и желания меня наказать. Жёстко и проникновенно.

Алекс раскачивается секунды две, потом резко снимается с места и идёт к двери твердым шагом профессионала, которому не надо объяснять два раза. Но на пороге он останавливается и оборачивается через плечо.

— Я уверен, ты пожалеешь, — произносит не как упрёк или угрозу, просто констатирует.

— Уже, — киваю.ь

— Будешь сейчас трогать себя…

— Обязательно.

— И кончишь…

Чуть приподнимаю плечо:

— Подумаю. Может, растяну это удовольствие до завтра. Знаешь, какой это кайф — быть мокрой от того, что ты за стенкой, а твой шеф в комнате в конце коридора и ещё не спит…

Он ещё раз очерчивает меня взглядом, как если бы хотел запомнить момент, чтобы отплатить тем же.

А потом выходит резко, позволяя двери закрыться за ним так, чтобы вздрогнули все стены на этаже…