Глава 32. День Космонавтики

12 апреля

День рождения — грустный праздник лет так с тридцати пяти. То есть — уже три года, как я предпочитаю не делать из Дня Космонавтики личное событие, уступаю, так сказать, ему право быть как-то по-особенному отмеченным. Пусть лучше оно будет про космос, а не про меня.

Обычно в такие дни я иду в салон к Антоше, потом часами блуждаю по магазинам, а вечером под бокал белого читаю что-нибудь, что не требует мыслительных усилий.

Но сегодня, увы, не тот случай. Вечером у меня программа. Формально — третье по счёту протокольное мероприятие. А неформально — наше с мессиром пятое «свидание». Во всяком случае, если смотреть на это под таким углом.

Иногда мне правда кажется, что меня просто разыгрывают. Вполне интеллигентно, без злого умысла, так — в порядке корпоративной шутки. Чтобы не загонялась. Потому что если убрать весь этот мистический налёт с иллюзией какой-то особой миссии — что остаётся? Женщина, выгуливающая на себе деньги хозяина. У неё нет личности, нет биографии и дня рождения. Никто не в курсе, что мне сегодня тридцать восемь. Даже Мария. Все, как будто сговорились. Кроме, конечно, мамы и Алки, которые поздравили ещё утром.

И, пожалуй, я даже готова была бы это простить. Ну правда. Даже длинный ноготь на мизинце Александра простила бы, если бы он был — для алхимика это, как минимум, профессионально обосновано. А вот что простить сложнее — так это отсутствие определённости. В том смысле, что с формальными функциями всё ясно — ходи, улыбайся — с чем я прекрасно справляюсь, и даже отмечаю на себе восторженные взгляды его друзей и кое-где проявленный живой интерес к беседе. У меня даже получается связывать слова в предложения и поддерживать диалог на тему непредсказуемости московской погоды. В то время как Александр держит дистанцию. И то ли так и должно быть, то ли я — недостаточно ему интересна.

Банкет в одном из ивент-холлов в Сити. А скорее — приватный фуршет на фоне камерного оркестра. Человек сто пятьдесят всего. Здесь круг уже, чем прежде. Но уровень допуска — ниже. Состав разношёрстный, есть даже кое-кто из телека, а значит — не из системы мессира. Медийная обслуга, которая придаёт всему этому действу легитимность в глазах широкой публики.

Женщины почти все в мехах поверх вечерних платьев — погода сделала реверанс зиме. Снег двенадцатого апреля не просто в воздухе — лежит ковром на асфальте, и шуба сегодня оказалась решением не только стильным, но и стратегическим. Александр как знал, что пригодится.

Какое-то время мы рядом, я следую инструкциям ассистента — быть на полшага за левым плечом мессира. Не вплотную, но и не так, чтобы совсем пропасть из поля зрения, и оставаться на месте, если вдруг он должен отлучиться. Правила здесь простые. Вернее, кажутся простыми — только до тех пор, пока не попробуешь их соблюдать. Внутри этой простой геометрии есть один важный закон: не дёргаться. Вообще. Ни физически, ни эмоционально. Не пытаться перетягивать на себя внимание. Сюда не приходят с задачей произвести впечатление. Здесь либо есть впечатление от факта твоего появления, либо его нет и не будет.

Если он говорит — я слушаю. Если он представил — я вступаю в разговор. Если не представил — я остаюсь контекстом. В нужный момент вставить лёгкий взгляд, улыбку, кивок — не проблема. Сложно держать ровным дыхание. В смысле, не замирать и не задерживать его, когда мессир внезапно оказывается слишком близко. Например, наклоняется что-то сказать кому-то справа — и его плечо слегка касается моего. Или, проходя мимо, кладёт ладонь мне на талию — не из желания прикоснуться, а чтобы мягко сдвинуть в сторону и дать дорогу. В этом нет нежности или флирта, скорее — механика пространства. Но объясни это моему позвоночнику, который каждый раз пробивает током.

И когда мессир снова ускользает в приватный разговор, я не фиксируюсь на месте, как положено по инструкции. Я намеренно отстаю. Просто чтобы напомнить себе, что я здесь не часть мебели и не аксессуар. И что, между прочим, пусть тоже попробует побегать за мной, если он весь из себя джентльмен. Хотя бы пару минут. Понимаю, по-детски, но лучше лёгкий протест, чем роль фикуса в коктейльном платье.

Беру бокал, цапаю с подноса тарталетку. Иду дальше мимо столов с икрой и крабами. Пробегаю взглядом по лицам. О, вон того типа я знаю. Он придворный саксофонист, сегодня без инструмента, значит — просто гость.

Упс, вон с той дамой с прикусом бульдозера я бы не хотела пересекаться даже взглядами. Её муж-режиссер строит глазки симпатичной официантке, а вон там амбассадор МИДа в красном платье уже выплясывает с бокалом шампанского в руках. Туда я тоже не пойду, лучше держаться на периферии. Здесь все слишком привыкли смотреть и слишком не привыкли быть рассмотренными в ответ. Самые любопытные пытаются понять, кто есть кто на этом празднике жизни и вполне очевидно, что внимания к новым лицам больше — мало ли чьё попадет случайно в кадр.

Оркестр аккуратно подводит к Ave Maria, девушка поёт так же чувственно как Каллас. И на общем фоне банкета делается как-то одиноко. Потому что нет ничего более одинокого, чем быть одной и не в своей тарелке.

Поворачиваю обратно и мгновенно натыкаюсь на кого-то. Благо на этот раз без аварийных последствий.

— Слава, вы?

Поднимаю глаза. Мужчина — сероглазый шатен средних лет. Буквально за пару секунд память выдает имя:

— Олег!

Он улыбается. Чуть неловко, но очень по-человечески. Чувствуется, что пытается быстро справиться с легким волнением.

— Если честно… — говорит Олег, — я сперва даже не понял, что это вы. Хотя вроде бы… — оглядывается по залу, — как раз вы тут меньше всего похожи на случайного человека.

— Забавно, — качаю головой. — Потому что ощущение ровно противоположное. Примерно как тогда на выставке. Только как будто я — экспонат.

— Ну да… — Олег усмехается. — Я тогда, кстати, даже проверил лестницу на всякий случай. Мало ли — вдруг где-нибудь валяется туфелька.

Я смеюсь.

— И? — бокал чуть наклоняется в пальцах. Даже не знаю — поддерживаю шутку или проверяю её на качество.

— Пусто, — он грустнеет, чуть пожимая плечами. — Но есть подозрение… — делает паузу, — что вы, если что и теряете, то строго по собственному плану.

— Ага. И строго в пределах разумного. — Киваю.

Мы оба почти синхронно оглядываем зал, и этот жест странно сближает — как будто оба по-честному признаём, что находимся не совсем в своей экосистеме.

— Вы вообще… — начинает он, но осекается. — Ладно, неудобный вопрос...

— По работе, — сразу отвечаю. Чтобы не додумывал. Сама слышу, как звучит. В этом пространстве такая формулировка автоматически считывается только одним образом. И мы оба это понимаем.

— А. — Он на секунду замирает, и это «А» у него выходит одновременно с лёгким выдохом. — Ну… понятно.

Олег моргает. Лицо остаётся внешне спокойным, но внутренний диссонанс проступает почти физически. Я как будто даже слышу, как у него в голове лихорадочно перебираются опции: то ли смеяться, то ли извиниться, то ли уточнить расценки — хотя, кажется, он сам пугается этой мысли. И моё немое и смелое «да, вот так» кажется его окончательно добивает.

— Понимаю… — улыбается, но видно, что внутри у него происходит сложная работа. — Примерно догадывался, когда увидел вас с тем седым господином. Но пару минут всё-таки жил надеждой, что он — ваш папа.

— Угу… — киваю, отпивая из бокала. — Иногда сама надеюсь на это.

Стараюсь звучать равнодушно, хотя внутри что-то сдвигается, как если бы старую раму резко сняли с петель — воздух меняется. Поворачиваюсь чуть в сторону — машинально, чтобы поймать взглядом ту самую точку, откуда отошла минут десять назад. Александр. Стоит, разговаривает с интеллигентной парой. Внимателен, кивает, слегка наклоняется вперёд, но он… он присутствует в этом разговоре ровно настолько, насколько требует вежливость. Потому что его внимание целиком сосредоточено на мне. Смотрит так, будто именно это сейчас самое интересное, что может предложить ему вечер. Ему, как будто нравится наблюдать, как я разговариваю с другим мужчиной и он даёт мне возможность прочитать это в его взгляде.

— Признаюсь… — говорит Олег, — в списке вероятных встреч сегодняшнего вечера вы были где-то между Илоном Маском и Богородицей. Шансов — ноль, но мало ли.

— Оценила сравнение, — приподнимаю бокал. — У вас удачный день, купите лотерейку и… спасибо за апгрейд моего самоощущения. Но мне нужно вернуться… к работе, извините.

Отдаю свой бокал Олегу, разворачиваюсь. Почти слышу как трещит по швам вера в светлый образ прекрасной незнакомки с выставки. Мужчинам тоже с детства нужно объяснять что Золушки бывают только в сказках, чтобы это не было потом для них сюрпризом. Хороший парень. При других обстоятельствах я бы пообщалась с ним дольше, может, даже на свидание сходила. Мне нравится, что он живой, даже настоящий какой-то. С ним легко. Но я опять не посмотрела на руки!

На том месте, где только что стоял Александр, вижу Алекса с моей шубой. А сам мессир удаляется с той парой в холл и вскоре теряется из виду.

— Я что-то нарушила? — спрашиваю Алекса, подходя. — Регламент? Протокол?

— Не думаю. Но, возможно, он предпочёл бы, чтобы вы не терялись из поля зрения. Особенно сегодня.

Говорит так, будто просто фиксирует факт. Ни упрёка, ни эмоции. Но интонация выдаёт больше, чем хотелось бы. Там где-то на стыке скепсиса и… чего-то другого. Что он там себе решил — его личные тараканы. Хотя я прекрасно вижу, какие выводы он уже успел сделать.

А в следующую секунду — лёгкое движение подбородком в сторону выхода:

— Нас ждут.

Идём через холл, спускаемся по ступенькам в лобби. На этом этапе я почти уверена, что всё идёт по привычному сценарию: финальная вежливая точка, шуба — на плечи, машина у выхода. Галантное, сдержанное «доброй ночи, Слава» вежливое рукопожатие и — до следующей встречи. Но вместо поворота к дверям Алекс уверенно направляется в сторону лифтов и нажимает кнопку со стрелкой вверх.

Не задаю вопросов. Нет смысла. Вверх? Ладно. Похоже, у нас всё-таки предусмотрено продолжение. Но только почему, при всей загадочности мессира — такое предсказуемое? Это же так банально: пентхаус, панорама, полумрак и Александр в халате и тапочках...

Двери лифта впускают нас в зеркальную кабину. Алекс нажимает на золотую кнопку в самом верху панели. Ну, точно. Интересно, Алекс меня только до дверей должен проводить, или прямо до душа со всеми инструкциями по пути?

— Может, вернёте мне шубу, всё-таки, — бурчу я. — Или вы к ней приставлены?

Алекс поворачивает голову, смотрит. Взвешивает обстоятельства, видимо, пытается решить — стоит ли вообще продолжать играть в эту нейтральную, взрослую, культурную дипломатичность. Или уже всё равно. Мы же здесь одни.

— Увы, приставлен, но не к шубе, — отвечает спокойно.

Секунда — и я буквально чувствую, как воздух в кабине меняет плотность. На вдохе — гулкое напряжение. На выдохе — электричество.

Взгляд в упор. Почти в упор. До уровня, где становится неважно, кто что здесь изображает, кто кому ассистент, кто кому шеф, а кто здесь просто женщина. Женщина, которая стоит ближе, чем это допускают рабочие отношения, и дышит в том же ритме, что и ты, потому что другого ритма сейчас просто не существует.

Он опускает глаза — не вниз, нет. Просто по траектории, которая заканчивается где-то в районе моего рта. И в этот момент я понимаю, что если он сейчас не сделает этого, сделаю я. Потому что есть предел выдержки. Даже у самых собранных и ответственных коллег.

Дальше всё происходит одновременно. Или почти одновременно. Пальцы на моём запястье — не крепко, но достаточно, чтобы зафиксировать. И сразу — резкое, нервное, срывающееся движение вперёд. Поцелуй без права на размышление, горячий, злой, на стыке ненависти и желания. Такой, после которого обычно либо рвут одежду, либо делают шаг назад, потому что дальше уже нельзя.

Мы оба понимаем, что это ошибка. Вернее — не ошибка. Но что-то из той категории, что на рабочем языке называется «неоптимальным развитием сценария». Но уже поздно. Потому что расстояние уже схлопнулось, дыхание спрессовалось в одно, и есть только эта точка контакта, где обострённое до нервного дрожания «можно» наконец побеждает воспитанное годами «нельзя».

Он тянет меня за запястье так, будто это единственное, за что можно удержаться. Я успеваю подумать, что этот поцелуй — не столько про желание, сколько про срыв системы. Про всё то, что копилось, упаковывалось в строгий протокол, а потом вдруг — хрустнула оболочка.

Движение. Микросекунда — и мы оба отрываемся друг от друга, почти синхронно, как по команде. Ни взгляда, ни слова. Даже, кажется, не дышим. В этот момент двери расползаются в стороны. Шуба оказывается на моих плечах. Дальше небольшой коридор и тяжёлая дверь, которую Алекс открывает после короткого но многозначительного взгляда.

Внезапный холодный ветер и яркий свет прожектора почти сбивают с ног. Мы на крыше и прямо передо мной — вертолёт. Алекс прибавляет шагу, я вынуждена ускорится, что даётся с большим трудом на каблуках и навстречу ветру. В какой-то момент у ассистента всё-таки просыпается совесть и он подаёт мне руку.

Александр ждёт нас у трапа. Он молча принимает у ассистента дальнейшую заботу обо мне и помогает подняться на борт. Ловит меня точно в тот момент, когда каблук чуть не соскальзывает с металлической лестницы. Пальцы твёрдо, уверенно обхватывают локоть.

На секунду кажется, что Алекс останется на площадке. Но нет. Короткий обмен фразами, сжато и на полуслове:

— Что там?

— Всё готово.

Мне бы расслабиться наконец и выдохнуть, но Алекс садится в сидение напротив, рядом с Александром. И получается, что мы сейчас все вместе куда-то полетим и всю дорогу мне придется испытывать на себе взгляды обоих.

— Волнуетесь? Первый раз? — произносит Александр громко, потому что шум снаружи уже нарастает.

— Не первый, — отвечаю. — Но ощущения всё равно как в первый. Особенно при таком сопровождении.

— Наденьте, — говорит он, протягивая наушники. — Мысли глохнут без этих штук.

Заглушить мысли, конечно, не мешало бы. Я аккуратно устраиваю наушники на голове. Шум резко обрубается — как будто кто-то сжал кулак посреди урагана. Становится тихо, даже слишком. Только дыхание, редкие шорохи, и чужие взгляды, которые я всё равно чувствую кожей.

Не знаю, куда смотреть. В иллюминатор — банально. На Александра — опасно. На Алекса… уж тем более.

Секунд через пять приходит осознание, что я нахожусь напротив прямо между ними. Ноги обтянуты тонким капроном чулок — как витрина. Сидим почти впритык, колено к колену, кажется — чуть двинься и будет контакт или с тем или с другим. Или с обоими. Вертолёт вообще не оставляет пространства для иллюзий. Особенно если ты в платье выше колена, а положение тела создаёт между подолом и бёдрами треугольник, который при желании можно внести в реестр особо охраняемых геометрических объектов. Почти бермудский: туда проще попасть, чем выбраться.

Я пытаюсь слегка сдвинуть сумку, но она лишь подчёркивает композицию. Накрыть шубой ноги — значит сделать неловкой ситуацию уже для всех. Проще прикинуться овечкой. Остаётся сидеть с видом человека, который всегда летает в таком интересном положении. И которому глубоко всё равно, куда сейчас смотрят оба мужчины, сидящие напротив. Хотя прекрасно знаю: они видят. И знают, что я это знаю.

За бортом расползается апрельский Сити — музей капитализма под открытым небом. Уходит вбок и быстро уменьшается площадка, огни сливаются в ровное свечение, и на секунду становится действительно красиво. Чисто технически.

Наушники без переговорного устройства, летим молча. Только тихий фон моего собственного дыхания и отдалённый стрекот лопастей — как будто так задумано. А я не успела спросить, куда летим. Может быть, правильно. Иногда маршрут не так важен, как сам факт полёта над ночной Москвой — особенно если ты отрываешься от земли вместе с чем-то, что не помещалось на ней.

Столица быстро остаётся внизу, с её огнями, пробками и ночными страхами. Я сижу между мужчинами — как между полюсами, и чувствую, что внутри давно уже началась своя гроза. Алекс всё ещё жжёт кожу — не взглядом даже, а памятью о поцелуе. Тёплой, грубой и неудобной. Александр явно видит и мои припухшие губы, и гораздо, гораздо глубже — с его-то способностями…

Только мне от этого не холодно и не страшно. Наоборот — будто ещё жарче. Как если бы кто-то снял с цепи что-то, что и так давно просилось наружу. И я даже не пытаюсь сейчас понять, что из этого правда — кажется, любая из них заводит меня одинаково.

Пусть он знает, пусть видит — в этом больше свободы, чем в любой тайне. Потому что я впервые не пытаюсь что-то спрятать, не сочиняю оправданий, не ищу, как выглядеть правильной. Просто есть так, как есть. Горячо, откровенно, — но именно так живо.

И, наверное, это и есть то, что всё это время стояло на паузе. Не чувства, не желания даже. А способность не бояться того, что внутри тебя слишком много. Не знаю что это, но оно побуждает меня слегка раздвинуть колени. Едва незаметно, но достаточно, чтобы это читалось как вызов.

Потому что если уж играть, то не вполсилы…