Глава 35. Не провокация, а приглашение…

Пусть говорят что суррогат,

что пошлы и вульгарны

Но жизнь порою больший фарс,

чем все эти романы.

Пусть критики и снобы

брезгливо морщат лица,

Но как её он полюбил

на сто восьмой странице!

Иногда я думаю, что всё это — просто социальный эксперимент. Проверка, насколько далеко можно завести женщину с ироничным мышлением, прежде чем она начнёт воспринимать происходящее всерьёз. Похоже, я приближаюсь к контрольной точке.

Вечер ещё не наступил, а меня уже слегка потряхивает. Как будто предстоит не ужин, а некая форма высшей инстанции. То ли трепет, то ли допрос с пристрастием. Волнение — не театральное, а какое-то тихое, изнутри. Ни маска с ромашкой, ни массаж с горячими полотенцами, ни даже успокаивающий чай из чего-то коричневого и травяного — ничего не помогает. Это не страх, нет. Это чувство… как будто кто-то передал мне некий факел, а я не до конца понимаю, куда его нести. Но понимаю, что обронить — нельзя.

Я точно знаю, что в этом клубе сегодня будут люди, которых я до сих пор видела только на экране. Те, кто не ест без камер, не ходит без охраны и не говорит без повестки. И я, очевидно, должна за этим столом не просто сидеть, а как-то присутствовать. Как — неясно. Играть — поздно. Отказаться — нельзя. Слишком много уже сделано. Слишком далеко я зашла.

Мария сказала: «Это платье не предполагает белья». И я, естественно, кивнула. Как будто у меня каждую неделю подобные платья. Как будто я не стояла потом минут десять в ванной, глядя на это жемчужно-серое струящееся нечто, и не пыталась сообразить, как именно в нём двигаться — чтобы не выдать своё состояние внутренней наготы. Потому что в отсутствии белья под ним больше уязвимости, чем секса. Платье, безусловно, красиво и дорого выглядит, сидит великолепно, но почему именно такое? Не вульгарное, нет, и не то, чтобы откровенное — а просто, как будто его можно снять одним только взглядом, если сильно захотеть.

А потом от Александра приехало украшение. Водитель передал футляр с ожерельем и серьгами, которые, как я понимаю, должны были отвлечь внимание от голого тела — но сделали всё наоборот.

В клуб Макса я когда-то попала на «скорой». Сегодня — в представительском седане с мигалкой, медленно, чтобы дать городу рассмотреть, кто там за тонированным стеклом, пока мы не выехали на выделенную. Прогресс, надо признать, ощутимый. Я даже успела поймать своё отражение — и снова себя не узнать. Или, наоборот — вспомнить.

Алекс встречает, как и тогда, у машины. Снова в маске.

— Добрый вечер, маску будьте добры, — говорит он, протягивая руку. Просто подаёт, чтобы помочь выйти. Почти без подтекста.

Надеваю маску, застёгиваю ремешок на затылке. Выхожу из машины.

— Сэр, к маскараду готова, — рапортую, прикладывая по-военному пальцы к виску.

Он не реагирует. Разворачивается и идёт вперёд быстрым, точным шагом. Я — за ним, едва успеваю перебирать ногами, придерживая подол платья и умоляя каблуки не разъезжаться на мощёной дорожке. Мы сворачиваем за угол здания, и он останавливается у неприметной двери, спрятанной в углублении между двумя фасадами. Ждет, когда я доползу. Хотя я не ползу, а крадусь как кошка.

Ниша похожа на ту, где обычно курят охранники. Или складируют ящики. Серая стена, чёрная металлическая дверь. Ни камеры, ни звонка. Алекс достаёт карту, прикладывает к считывателю. Щелчок. Дверь открывается внутрь с тихим скрипом.

— А почему не через главный вход? — спрашиваю. — Где охрана, металлодетектор, вся вот эта дребедень?

— Охрана и сканеры для тех, кто верит, что всё по-настоящему, — отвечает он равнодушно и открывает дверь шире.

Вот сразу видно, на кого работает человек. Плотная подача, ни одной лишней эмоции, но реплика — с послевкусием. Сухая, как сигара в челюсти у циничного героя второго плана. Не перебарщивает и не выпендривается. Просто умеет в метауровень парень.

Я вхожу в открывшуюся темноту, и буквально на первом шаге понимаю, что нас ждёт не коридор, а нечто гораздо более странное.

На стенах настоящие факелы. Огонь шевелится, отбрасывает тени. Я останавливаюсь, провожу рукой по стене. Холодная. С шершавинкой.

У меня пару секунд ощущение, что мы в павильоне какого-нибудь Мосфильма. Если не принимать тот факт, что это здание снаружи похоже на налоговую.

Что вообще происходит?

Мои каблуки глухо отдают по полу, звук гасится камнем или тем, что его имитирует. Я молчу, потому что если сейчас начну задавать вопросы — могу увлечься и потерять управление телом. А Алекс идёт уверенно, шаг не сбавляет. Повороты, ещё повороты. Лабиринт. Пещера в центре Москвы. Административный сюр.

— Мы вообще зачем в масках, если тут кроме нас никого? — говорю в спину, стараясь не сбиться с ритма.

Ответа нет. Только эхо шагов и мелькание огня на стенах. Я уже думаю, что он просто проигнорировал, когда он внезапно останавливается. Не успеваю среагировать и натыкаюсь прямо на него — лбом в грудь.

— Чёрт, — выдыхаю. — Ты как из воздуха вырос.

— Прости, — говорит он почти шёпотом, но не двигается. — Забыл сказать. Можно уже снять.

Вид у него такой, будто это столкновение — случайность. Только вот руки его неожиданно оказываются на моих плечах. Легко, мол, — это просто жест поддержки. Но я уже у стены, обнажённой спиной к камню, лицом к ассистенту. Сцена — как клише в типичном бульварном романе.

Он стоит вплотную. Чувствую как горит кожа под его ладонями. Камень за спиной холодный, а внутри — как будто наоборот.

На мне нет белья. Я вспоминаю об этом с лёгкой паникой от того, что любое возбуждение сейчас может стать вполне зримым. В прямом смысле слова. А мне ещё за стол садиться.

Губы Алекса слишком близко. Как раз на той дистанции, с которой легко сорваться. Я хочу его поцеловать — и не хочу. Потому что знаю, что будет, если это сделать. Было уже. Было — и хватит. И, главное, слишком уж это не туда. За пару минут до встречи с мессиром обжиматься с его помощником — звучит как подстава самой себе. И вот мы стоим. И ни я, ни он не двигаемся. Даже не моргаем. Чтобы это не выглядело как движение навстречу.

— Я тебя хочу. И знаю, что нельзя, — проговаривает он хрипло.

— Угу, — киваю. — И от этого хочется сильнее. Да?

— Да.

Я почти не вижу его глаз за прорезями в этом освещении — просто два мерцающих влажных блика, но уверена — они бы подтвердили его слова.

— А зачем ты мне это говоришь? — спрашиваю.

— Чтобы ты знала.

Просто, как справку выдал. И что мне с этой информацией делать? Где обналичить?

— Ты в курсе расценок… — вылетает у меня прежде, чем я успеваю перехватить.

Вижу как его кадык делает прыжок под подбородком. Это странно возбуждает. Может, из-за того, что под маской особенно видна его шея. Линия челюсти, ямка в ключице. Всё внимание концентрируется именно на этом.

— Тебе нравится быть шлюхой, да? — спрашивает он и я не слышу ни вызова, ни осуждения. Просто вопрос.

Странно, но не задевает. Не вызывает в теле знакомой вспышки — рявкнуть в ответ: «Ты перегнул, козёл» и оттолкнуть его от себя. Наоборот. Что-то внутри отзывается и снова разворачивается внизу живота. Медленно, снизу вверх до самого горла разливается теплом по телу. Если не сопротивляться — даже приятно.

— Это просто тебе нравятся шлюхи, — говорю я. — А признаться ты в этом самому себе не можешь.

С минуту стоим не двигаясь. Потом Алекс поднимает руки и аккуратно снимает с меня маску, как будто даже с уважением к макияжу и укладке. Его пальцы легко касаются моей щеки, но не задерживаются. А жаль...

Считаю правильным ответить тем же: поддеваю пальцами его маску, тяну за край, чувствую, как она чуть цепляется за его шевелюру, снимаю. Еще несколько секунд проходят в странной тишине пещерного коридора, где факелы отбивают огонь по стенам, а воздух гуще чем обычно.

— Я просто ещё не решил, — говорит на ухо, — что тупее — рисковать всем, чтобы тебя трахнуть снова, или думать, что смогу спокойно дождаться, пока само отпустит.

Реплика его мне нравится, признаю. Честная, прямая, как стрела, поэтому и ответная вылетает сразу же:

— Сложно, когда хочешь трахнуть женщину босса сильнее, чем сохранить его доверие?

Ассистент не отвечает. Ни вздоха, ни усмешки, даже в лице не меняется. Просто делает полшага назад, чтобы вернуть себе контроль. Или хотя бы его видимость. Я делаю вид, что ничего не произошло. Он делает вид, что ничего не хотел. В этом мы неожиданно синхронны.

— По регламенту я должен забрать телефон, — говорит он.

Я протягиваю клатч. Его пальцы — меткие, но вежливые. Запястья он касается точно на пару секунд, будто проверяет пульс. И я, к сожалению, его тоже чувствую.

— Дальше за поворотом арка. Там тебя встретят, — говорит, и в голосе уже ничего, кроме инструкции.

Делу время, женщинам — протокол. Всё. Тон ровный, без оттенков. Слова — как кнопки на лифте. Нажал — поехали.

Он не прощается. И я не оборачиваюсь. Иду по коридору, прислушиваясь к шагам. Камень гасит стук каблуков, платье скользит по телу, как жидкий свет. Вижу арку впереди. Помещение за ней светится изнутри магическим зелёным. Воздух меняется, становится влажным, как в бассейне, только пахнет не хлоркой, а чем-то тропическим и тёплым.

Мама дорогая! Это грот. Реально пещера. Небольшая, размером с банкетный зал на десять человек. Что, судя по круглому, сервированному столу в центре — так и есть.

А дальше зеленеет тем самым магическим цветом небольшое озерцо, уходящее под свод грота. На потолке и стенах играют блики от воды — мягкие, мерцающие. Похоже, что свет не отражается, а пульсирует. Узоры двигаются медленно, без цели, но завораживают, как в психоделическом фильме в фоновом режиме. Всё устроено, чтобы не отвлекать, а красиво расшатывать. И в этом, конечно, есть свой расчёт — но сделано идеально.

Александр уже здесь. Как всегда безупречен. Возможно, на нем сегодня что-то от Версаче. Стоит в центре один. На секунду кажется, что всё это действительно для меня, для нас двоих, но количество приборов быстро возвращает к реальности.

— Это настоящее? — спрашиваю, кивая на озеро.

— Вполне, — отвечает мессир. Улыбается. — Более того, в нём можно искупаться.

Оглядываюсь. Пространство к этому явно располагает. Зная, кто хозяин, не удивительно, что все тайные комнаты в этом клубе с телесно-сексуальным подтекстом. Зал буквально подсказывает, что здесь дозволено многое.

Или это просто я всё время думаю об этом, когда рядом Александр.

— Ну, надеюсь, до этого не дойдёт, — улыбаюсь тоже. Делаю пару шагов навстречу. Пусть оценит платье. Точнее, его приблизительное отсутствие.

Конечно, он смотрит. Внимательно и откровенно, не пропуская тактично самые провокационные зоны. Как Микки Рурк в «Дикой орхидее» — будто для него важнее сам процесс, чем результат. Или как тот, кто не спешит приступать к еде, нагуливая аппетит. Ну или, по крайней мере, мне так хочется думать.

— Ваши гости опаздывают? — спрашиваю я.

— Нет, будут вовремя, — отвечает мессир. — Я просто попросил привезти вас чуть раньше, чтобы вы встретили их вместе со мной. Как главная персона вечера.

— О, вот как раз такой высокой чести я и надеялась избежать…

Александр усмехается.

— Почему же?

Пожимаю плечами. Движение лёгкое, но знаю, как оно смещает акценты.

— Ответственность большая, а у меня настроение отдохнуть.

Его улыбка не гаснет, но во взгляде появляется что-то другое, несдержанное и дерзкое. Внимание меняет фокус. Он делает полшага ближе, наклоняется — не к губам, а к виску — и низко, почти шепотом произносит:

— Так отдыхайте. Это они должны вас развлекать. А не наоборот.

Уединение, как и положено в таких случаях, длится недолго.

С противоположной стороны грота, из-за невидимой до этого створки в каменной стене, открывается второй вход. В зал заходят шестеро — две женщины и четверо мужчин. Лица в масках.

Вся группа замирает как по команде, увидев нас с Александром. Момент фиксации. Оценка расстановки. Потом прибывшие замечают, что наши лица открыты — и маски начинают исчезать. Такой вежливый флэшмоб: один — другой — третий.

Впереди всех женщина — известная до прозрачности. Такой прозрачности, в которой каждая линия челюсти стала уже мемом, а каждая интонация — инструментом извлечения информации. Узнаю её, конечно. И знаю точно: оказаться в её поле зрения — это как попасть в прицел профессиональной снайперши, которая сначала расспросит тебя «об обуви» или конкретно: «как часто ты переобуваешься», потом об отце, а потом выстрелит чем-нибудь вроде «сколько ты зарабатываешь в год?».

Интервью — её вайб по жизни, даже когда она просто здоровается. Холодная голова, крепкий прикус, социальная хватка бультерьера. Дочь нужных людей, которая сделала всё, чтобы общество забыло, что она вообще чья-то дочь — и почти справилась. Почти.

Всё при ней: костюм с плечом, как у адвоката дьявола, ботокс без фанатизма, и взгляд, которым можно стерилизовать приборы. Улыбается редко, но если улыбается — значит, готовится к укусу.

Муж рядом с ней — театральный гот с философским лицом. В глазах — вечный декаданс, вид слегка обкуренного совёнка, а в интонации — ощущение, что он цитирует Бердяева даже в ванной. Я бы не удивилась, если бы он мыл голову, одновременно декламируя что-нибудь про «пределы постхристианского сознания». У него забавная манера — он не разговаривает, а как будто монотонно читает черновик собственного пресс-релиза в экстазе от собственного же превосходства.

Вот таких гостей мне и предложили встретить как «главная персона вечера». Благодарю, конечно, душевно.

Следом узнаю телеведущего. Стабильность, патриотизм, надёжность голубого экрана Отечества! В жизни же — быстрый взгляд, нервные пальцы, лёгкая нервная дрожь в уголке рта. Наверняка, редактирует себя вслух, а в кулуарах шепчет, что всё конечно же понимает. Просто работа у него такая — быть уверенно-говорящей головой для неуверенной страны.

Остальные менее знакомы, но типаж читается. Один — вероятно, какой-нибудь олигарх. Видно по особой патине загара на редеющий макушке, которым покрываются только где-нибудь в средиземном море на яхте. Лицо незапоминающееся, но взгляд — как у тех, кто привык, что деньги всё решают.

Еще один — слегка выцветший мужик лет пятидесяти с хвостиком, скорее всего — чиновник верхнего эшелона. Рядом с ним его жена с лицом, отретушированном косметологами до резиновой маски. Наверняка руководит каким-нибудь благотворительным фондом.

Именно на таких вечерах Александр выглядит особенно уместно. Потому что все остальные — слишком стараются быть вхожими. А он — как будто уже внутри. Или наоборот — никогда не был, но никого это не смущает.

Трапеза начинается сдержанно — как это обычно бывает, когда за столом собираются люди, плохо знакомые друг с другом. Хотя в данном случае это, конечно, не так. Эти — из одного круга. Их объединяет общее стремление: не просто быть частью системы, а возглавить её. Ну или хотя бы выделиться среди себе подобных — если не происхождением, то статусом, связями, местом в списке Forbes. Или вот — хотя бы тем, что именно им довелось ужинать с самим мессиром.

Судя по тому, как они на него смотрят — сдержанно, но с подспудной тягой угодить, — каждый из них пришёл предложить ему душу. По форме — вежливо, обтекаемо. По сути — почти с мольбой. Мне смешно и немного страшно одновременно. Потому что, если взглянуть на него под этим углом, многое действительно сходится. Этот его облик зрелого искусителя. И тайна, которую он держит в раскрытой ладони, как яблоко... Глубокий, дьявольский магнетизм мессира вытягивает из людей странные желания — такие, о которых они, возможно, даже не знали.

Не исключаю, что у меня просто бурное воображение. Но что-то подсказывает: даже та, имя которой я называть здесь не буду, при всём своём ледяном скепсисе думает примерно о том же. Остальных можно даже не разбирать. Телеведущий, например, дар речи пока ещё не восстановил. Олигарх, судя по всему, из простых — не стесняется, не церемонится. Взял на себя роль тамады и, похоже, заранее репетировал анекдот:

— Отмучившись в Чистилище, — начинает он гулко, почти торжественно, — Зигмунд Фрейд добирается, наконец, до райских врат. Его там встречает апостол Пётр и сразу тащит за собой, звеня ключами. «Как хорошо, доктор, что вы теперь с нами! — радуется Пётр. — Мы вас заждались. Срочно нужна консультация опытного терапевта». «Что случилось?» — волнуется Фрейд. «Да у нас важный пациент, — отвечает Пётр. — Наш Господь Бог вдруг начал считать себя самим Мессиром!»

Конечно, все смеются. Даже режиссёр — вечно угрюмый, с декадансом в зрачках — позволил себе тонкий смешок. Я тоже натягиваю улыбку, но краем глаза слежу за Александром. Мы с ним в этот момент на одной волне кринжа. Только он умеет это скрывать гораздо лучше.

Но льстивый анекдот выполняет свою функцию — языки развязываются. Гости постепенно приходят в себя, оттаивают. Телеведущий, желая наверстать упущенное и хоть как-то отыграться у олигарха в своём профессиональном амплуа, перехватывает слово.

И начинается...

Их как прорвало! Разговор кочует, шатается, петляет от повестки до культуры, от экономики до философии, потом резко — в сторону современного искусства, женской природы, нейросетей и роли редких ядов в судьбах великих диктаторов. Темы — как в телеграм-канале сумасшедшего, повернутого на «дискурсе и гламуре». Все говорят друг другу «как вы точно сказали» и «это очень глубокая мысль», глядя при этом не на собеседника, а на Александра. Его реакция — главный индикатор, всё остальное вторично.

Чиновник берёт линию политики, подаёт её с оглядкой на юмор, но иногда вываливается за грань допустимого. В эти моменты он начинает нервно бегать глазами по столу, особенно задерживаясь на мне — как будто я здесь представитель прокуратуры. Или что хуже — иноагент. Его жена молчит, как и я, но с выражением активной интеллектуальной вовлечённости: кивает в нужных местах, слегка поджимает губы, изображая мыслительный процесс. Явно отрепетированный мимический аппарат. Возможно, даже с тренером практиковала.

Режиссёр с женой устраивают баттл. Состязание интеллектов, поданное в форме ненавязчивого диалога, где каждое слово как фехтовальный выпад. Он говорит будто цитирует сам себя в разных жанрах, она — тут же доказывает, что делает это лучше мужа. Я всё жду, когда они оба доберутся до «Улисса» Джеймса Джойса и сольются в едином экстазе — кажется, уже где-то на подходе.

Когда-то я пыталась его читать. В целях саморазвития, чтобы — в случае чего — поддержать беседу в интеллектуальных кругах. Но на третьем заходе поняла: это могла написать только очень болезненная, очень обиженная на мир мужская самооценка. Голый король от литературы. Если разговор туда всё же свернёт — так и скажу. Зря я что ли страдала?

Я не пью. Скорее подаю признаки жизни. Как это обычно бывает в таких случаях — бокал для вида, глоток для приличия. Есть, как всегда, не хочется.

Александр только что отвесил вежливый комплимент даме с хищной челюстью. Ей приятно, это видно. В ней что-то мелькает — кокетливое, почти девичье. И вдруг, она как будто замечает меня. Как будто я только сейчас материализовалась из воздуха. В её взгляде и удивление, и отрицание одновременно. Я даже замираю с бокалом на полдороги до рта.

Дама смотрит на меня, не отрываясь. Точнее — на мою левую руку. И её улыбка медленно сползает.

— А вы… Слава… говорит она почти ласково. — А полное имя как?

— Это полное, — отвечаю. — Оно прикольнее звучит в сочетании с фамилией. Гагарина.

Она сухо смеётся, но при этом смещается корпусом, устраиваясь поудобнее. Похоже, самое неприятное ожидание этого вечера всё-таки случилось. Она вцепилась в меня профессиональной хваткой — и, кажется, сейчас будет интервьюировать.

— Отличное чувство юмора у ваших родителей, — говорит дама. — Пророческое, можно сказать…

Последнюю фразу она выделяет почти незаметно, по слогам. Хорошо, что я время от времени смотрю её интервью — знаю уже, что это значит. Закинула крючок и ждёт, что я клюну.

— Это у деда, — отвечаю. — Он у меня был большой оптимист.

— А кто был ваш дедушка? Не родственник ли… — она прищуривается.

— О, нет, — успокаиваю. — Мой дед не из знатных господ. Пришёл с войны, работал, жил свою жизнь и не жаловался. А потом однажды проснулся, встал, умылся, оделся, сел на стул — и умер.

Видеть выражение лица, которое не сыграешь, — отдельное удовольствие. Ещё большее — знать, чьё это лицо и что оно сейчас выражает.

Даже Александр переключается на нас.

Что ж, Гагарина, похоже, твой выход. Не зря ведь ты сегодня главная персона вечера.

Но — стоп.

Что-то внутри неожиданно сопротивляется. Как будто машина забрала у водителя руль.

Нет, и правда — Гагарина сейчас тут не в тему. Тут нужна Клава. Клава Космос. Расслабленная, лёгкая, та, что плавает во внимании, как рыба в воде, и не замечает никаких крючков.

— А чем вы занимаетесь, Слава? — спрашивает дама, глядя на меня. — У вас такое платье… хм, для такого нужна фигура. Или хотя бы смелость. С фигурой у вас всё отлично. Со смелостью тоже. Вы альпинистка?

Вау. Всё ясно, куда она клонит. Что ж — меня ведь для этого и наняли.

— Спасибо за комплимент, — отвечаю. — нет. Я пока не решила, кем хочу стать. Пробую себя в разных направлениях.

— В каких, если не секрет? — растягивает она фразу.

— Пишу блог. Тексты, — говорю, глядя куда-то в потолок с беззаботным видом. Затылком чувствую сдержанную улыбку Александра. — Сейчас вот пробую себя в литературе.

— О, как интересно, — оживляется дама. — Вы пишете? А что, если не секрет?

— В каком жанре? — встревает режиссёр.

К этому моменту в разговор втянуты уже все. Только олигарх с чиновником — больше за компанию. Да и то потому, что внимание мессира приковано ко мне.

— В жанре эротического женского романа, — говорю спокойно, мысленно поплёвывая в потолок.

Тишина за столом такая, что слышно, как жена чиновника шепчет:

— Закусывай, Петя...

Пока присутствующие собирают челюсти, я продолжаю:

— Да. Пишу откровенный роман про ласковый абьюз — популярная нынче тема. Уже заключила контракт на публикацию электронного черновика.

— То есть вы — наш современный Набоков? Или, может быть, Дэвид Лоуренс? — уточняет дама.

— Скорее Эммануэль Арсан, — тянет с прононсом режиссёр и масляно ухмыляется.

Я хлопаю глазами, как положено по амплуа. Мне в нём удивительно уютно — как в пледе с чашкой чая у камина.

— Ну, это классика. Я творю под псевдонимом Клава Космос — это лучше продается, — говорю, поднимая бокал и намеренно выставляя левый мизинец с подаренным Марией кольцом.

Пока делаю глоток — наблюдаю за взглядом дамы. Она сканирует мою руку, запястье, плечо, шею.

— И что, это читают?

— Ещё как. Во времена… как его… этого… саспенса спрос на эротику возрастает. Люди ищут способ снять напряжение. Порно и бульварное чтиво, а лучше всё вместе — самый доступный способ.

— И относительно безопасный, — слышу справа голос.

Александр решает не оставаться в стороне. То ли считает, что я сама не справлюсь, то ли просто даёт понять, что он рядом и — если что — подстрахует.

— Да. Рисков никаких, а удовольствия — как от настоящего приключения. Только без последствий. Не все же их себе могут позволить.

— Не думал, что культурный кризис когда-нибудь доберётся до дна, — едва слышно бросает режиссёр.

— А… — тут же подхватывает жена, словно пытаясь заглушить реплику мужа, — где вы черпаете вдохновение для вашего творчества, Слава?

Вопрос с подколом, конечно. Но Клава к таким готова — они у неё вшиты в ДНК и социальную память.

— Из основной работы, конечно, — отвечаю небрежно, разглядывая ноготь на мизинце.

— То есть… литература, простите, эротическая проза — это хобби? А основная работа?.. — уточняет дама, улыбаясь как будто слишком вежливо.

— Эскорт, — озвучиваю ровно, с тем самым микродозированным равнодушием, которое всегда вызывает наибольший эффект схожий с электрическим замыканием.

У жены чиновника из рук выпадает вилка. Звук удара металла о фарфор звучит почти музыкально. В воздухе — секундная тишина, как после выстрела в закрытом тире.

— Ну что ж… — говорит она ласково. — Сейчас вообще принято не судить. Женщина имеет право выбирать. Особенно если она… как бы это сказать… хорошо выглядит.

— Мы живём в прогрессивное время, — поддерживает её жена чиновника. — Сейчас все говорят про свободу женщины. Главное — самоуважение. Правда ведь? Самоуважение и… личные границы.

Она как будто цитирует пост из паблика про психологию, но слова звучат липко, как если бы кто-то пытался утешить собаку, которую сам только что шлёпнул газетой.

— Вы знаете, — продолжает дама с хищной челюстью, наклоняясь чуть ближе, будто по-товарищески, — иногда мне кажется, что в этой профессии… а я всё-таки называю её профессией… особенно важно быть не просто телом, а интеллигентным телом. Чтобы клиент чувствовал, что он прикоснулся… к культурному явлению.

Она делает паузу — как будто предлагает мне досказать за неё. Но я не тороплюсь.

— Прекрасная мысль, — киваю я. — Особенно если учитывать, насколько у нас сейчас переоценены мозги.

И улыбаюсь — легко, как от случайного комплимента.

Дама слегка моргает. Похоже, не уверена, поняла ли я. Или это она чего-то не поняла.

— Вы просто прелесть, — говорит она наконец, поправляя бокал. — Как будто сошли со страниц Саган. Такая… изящная недосказанность.

— Спасибо, — говорю. — Всегда мечтала быть недосказанной. Это же, по сути, гарантия, что о тебе будут говорить дольше, чем хотелось бы.

И снова улыбаюсь. Теперь уже чуть шире.

Я чувствую, как на меня смотрят и сама впускаю взгляды под кожу, всё, что только что прозвучало, оседает в пространстве между моей ключицей и пупком. Там начинается лёгкое шевеление. Бунт? Не совсем. Скорее — настройка. Как будто тело само просыпается и решает, что ему делать. И если уж меня всё равно раздевают — взглядом, речью, выводами, — почему бы не сделать это на своих условиях?

Александр наблюдает, но как будто всё уже предвидел — и просто ждал, когда я догоню. Ни одобрения, ни удивления. Только интерес, хорошо замаскированный под равнодушие, однако глаза транслируют: «ну же, смелее…»

Я ставлю бокал — медленно, чтобы уж наверняка все поняли что это мой финальный аккорд.

Поднимаюсь. Не глядя ни на кого, и оттого — вижу всех.

Платье колышется за мной, как лоскутная тень.

Снимаю туфли — сначала одну, потом другую.

До озера остаётся три шага. На втором я слегка замедляюсь и позволяю телу идти вперёд — как будто не я им управляю, а оно меня ведёт.

Лямки соскальзывают с плеч. Платье поддаётся и легко падает к ступням. Это не я — оно само давно планировало это сделать.

Вода — прохладная. Плотная, как бархат в темноте.

Тело чуть вздрагивает, потом — принимает. Плавность возвращается в суставы, в кожу, в мысль.

Боже, что я творю!

Звук отражается от поверхности почти идеально. Слышу каждое слово, сказанное за столом:

— Мессир, это великолепно… мы почти поверили…

— А девушка сыграла потрясающе… она актриса?

— Я сначала испугалась. Думала, что она всё испортит…

— А я сразу заметила кольцо… но засомневалась. Прекрасная провокация для эго, мессир.

— А я прям почувствовал как оно у меня скукоживается… как будто с меня сняли кожу…

— Ну, это, конечно, лучше, чем испытание с мусорным баком…

— А я бы взял телефончик…

Я улыбаюсь. Поворачиваюсь к берегу.

— Эй вы там, — машу рукой, — вода кайф! Никто не хочет присоединиться?