ГЛАВА 13

Он ее ненавидел, и в то же время рядом с ней его трясло от эмоций. От самых разных, начиная с дичайшего раздражения и заканчивая совершенно неуместной нежностью. Да, она умела пробудить в нем нежность, притом совершенно неожиданно, и он не умел и не мог это контролировать. Выбившийся из-за уха тонкий завиток волос, покрасневшие щеки, улыбка только лишь уголками губ. Он никогда не думал, что его может так сильно накрыть и не отпускать. Ни на секунду и ни на мгновение. И ведь было до хрена телок. Самых разных. Он пресытился сексом на полжизни вперед и даже представить не мог, что может вот так вести от женщины. Как наркомана конченого от первой дорожки кокаина, так и его от ее присутствия и запаха.

Когда первый раз ее в больнице увидел, подумал, что мог бы ее убить. Свернуть ее тонкую лебединую шею до характерного хруста и испытать истинное наслаждение. Пришла позлорадствовать его травме, вкусить сладкое чувство собственного превосходства. Она и так всегда смотрела на него свысока. А сейчас, когда он беспомощно лежал на кровати и не мог пошевелиться, это было более чем унизительно – принимать от нее помощь и сочувствие. Она была последней, кого он хотел бы здесь видеть. Красивая, глянцевая с идеальной причёской в отутюженном темно-сером костюме и персиковой блузке. Стройные ноги затянуты черным капроном, и туфли на невысокой шпильке. Все в ней какое-то породистое, дорогое, шикарное... не для таких жалких и убогих плебеев, как он.

Смотрел на бледное лицо с аккуратно очерченными скулами, маленьким носом и этими ее всегда широко распахнутыми глазами с тяжелым глубоким взглядом. Красивая до боли в каждом суставе и скрежете стиснутых зубов, потому что теперь еще более недосягаемая для него, чем раньше. Первое время Вадим делал все, чтоб ее прогнать. Чтоб ушла, чтоб не заботилась о нем, не смотрела на него вот в этом состоянии... потому что он хотел, чтоб она видела его иным. Сильным, мужественным. Сексуальным. Чтоб смотрела на него. Как там. На остановке. Когда ее глаза заблестели самым примитивным блеском, и он почувствовал ее возбуждение так, что самого трясло и лихорадило. Бл***, он готов был отдать все что угодно за возможность вернуться туда назад, нагнуть ее над этой лавкой и жестко и безжалостно отыметь сзади, или усадить к себе на колени и остервенело насаживать на свой каменный член, обнажив ее большую грудь и ловя жадно открытым ртом напряженные соски. Он помнил, как они натягивали материю ее мокрого платья. И от понимания, что теперь никогда, ненавидел их обоих еще больше. Себя прежде всего. Потому что жалкий слабак и никчемный безногий червь уже никогда не осмелится...

Да она на него так больше не посмотрит. Для нее он теперь убогий и больной. Поэтому пусть катится к такой-то матери. Убирается на хрен из его жизни. С ее никому не нужным сочувствием. С ее благородством. Которое не вызывает ничего, кроме раздражения. Так было первые дни... точнее, первый день.

Вадим думал, она уйдет. Слишком грязно для нее, слишком приземленно. Надоест играть в спасительницу и свалит наконец-то на свою чистенькую работу. С ней рядом он, как назло, вел себя словно мальчишка, словно побитый щенок, кусающий того, кто хочет его накормить, чисто из собственного жалкого бессилия, показать, что может. И Вадим это понимал. Только ни черта не мог с собой поделать. Когда собралась его с ложки кормить, думал выбьет на хрен эту ложку и тарелку.

Мамочка, бл*дь! Только от одной мысли, что она его воспринимает как ребёнка, Вадима начинало трясти в приступе дикой ярости. Ходит здесь, показывает свое превосходство, когда он... Нет, Вой себя не жалел. Он принял все как данное, потому что до хрена дерьма в этой жизни натворил, до хрена рисковал, и рано или поздно так должно было случиться. Бессмертных и резиновых людей не бывает. Но хуже всего было то, что вот этим своим риском он похерил мечту, всю цель своей жизни растратил на пять минут гонок, в которых потерял друзей и сам остался живым куском мяса с глазами. Щелчок пальцами, и жизнь раскололась на «от» и «до» гонок.

Все. Не заберет он Леку никогда и квартиру не купит. Нет у Леки больше брата. Вначале думал попросить кого-то сходить в детдом, сообщить. Долго думал, взвешивал – рассказать ли Тасе. Может, она пойдет. Потом решил, что нет. Не пошлет он никого – пусть Лека считает, что он, Вадик, мудак и бросил его. Пусть растет, учится и карабкается сам. На хер ему нужна гиря в виде безногого Вадима (тогда врачи еще намеревались отрезать ему ногу). Убогим место на помойке. Он вообще пока смутно себе представлял свое существование вне клиники, как заключенный не знает, что будет делать на воле. Вадим помнил свою первую реакцию на то, что сказала врач. Реакцию на известие об инвалидности сроком «навсегда». Тогда хотелось только сдохнуть.... Но пришла она, и острое желание перерезать себе глотку стало затихать. Потому что она приносила с собой жизнь.

Смотрел, как она спит, положив голову на руки, как дрожат ее ресницы, как приоткрыт рот с чувственными губами. Какая же она красивая. Даже во сне. Он таких никогда не видел. Смотрел на нее и не мог нажраться взглядом. Всю рассматривал – и тонкие пальчики без колец, и мочки ушей без серег. Странно, но она не носила никаких украшений. Вглядывался в родинку у скулы, в рисунок на лаке для ногтей. Ему хотелось знать о ней все. Знать, как она жила раньше, о чем думает, что ее радует, о чем плачет, и в то же время понимал, что никогда не узнает. Между ними пропасть настолько глубокая, что им ее не перепрыгнуть.

Но Оля не уходила. То ли это было упрямство... то ли...Вадим не хотел верить, что есть нечто большее, у него давно не осталось иллюзий, она здесь из жалости, и это самое мерзкое, что женщина может испытывать к мужчине. Первый раз его сильно начало ломать, когда она боролась за его ногу. Его буквально раздробило от этого понимания, что эта женщина не просто не отступается – она сражается за него. Какая-то часть понимала, что в этом вся Ольга, что она именно такая и иначе не смогла бы поступить... а другая... другая дергалась и дрожала лишь от мысли, что она это делает, потому что он ей нужен. Тупоголовый лежачий идиот вообразил себя нужным.

А сейчас смотрел, как она свой пирог жует, и снова накрывало дикой смесью, адской, можно сказать. Он все помнил... когда маревом боли и тумана накрывало, только ее и видел. И честно? Больше никого и не хотел видеть. Ее голос тянул его на поверхность черной и вязкой бездны. Вадим не разбирал, что именно она говорила, чувствовал только ее руки на своих волосах. На своем лице.

И изнутри захлестывало жаром, огненными искрами сыпало под ребрами, жгло каждое ее касание, не давало забыться в беспамятстве. Как анестезия. Она рядом, и Вадим мог терпеть эту тварь, которая своими когтями впилась в его ногу и раздирала ее на части изнутри, заставляя покрываться холодным потом и стиснув челюсти выгибаться на постели.

– Ну сделайте что-нибудь. Ему больно, вы видите?

Для него никто и никогда ничего не делал. Реально никто и никогда. Поэтому было так адски сложно принять то, что делала она. И он не знал, зачем ей это все. Какого черта она тратит свое время.

А потом увидел с этим пирогом во рту и захотелось опять послать на хрен отсюда. Ведь он тогда испугался за нее, ел вонючую манную кашу и еле сдерживался, чтобы не выблевать ее обратно. Лжет она все... каждое слово ее ложь. Только зачем лжет, одному дьяволу известно и ей.

– Отвернись, мне кофту застирать надо.

Отвернулся. Стоит у раковины, сняла свою кофту и застирывает ее, думает, ему ничего не видно, а он на нее смотрит сквозь стекло. Она там отражается – спина тонкая с выпирающими позвонками и черной полоской лифчика. А в зеркале голые плечи и ложбинка между грудями... у него наркоз только отошел. Обезболивающее еще мозг глушит, а изнутри аж молниями прошибло. Пронизало всего возбуждением. Резко голову повернул. Трет пятно от чая, а лямка с плеча скатилась, и видно ореолу соска. У него мгновенно в горле пересохло. Кашлянул, и она тут же обернулась. Их взгляды встретились, и ему показалось, что летит прямо в пропасть. Потому что пальцы свело аж до боли от желания к ней прикоснуться.

Прижала тогда к груди блузку, смотрит на него расширенными глазами, и он свои отвел. Толку смотреть? Вадим с врачом недавно говорил наедине. Она сказала, что не дает ему никаких гарантий, что он вообще сможет даже мастурбировать, не то что сексом заниматься. Конечно, есть процент тех, кому повезло, и у них быстро все восстановилось, но это индивидуально. Вадим ее слушал отстранённо. Одним приговором больше, какая разница. Можно подумать, кто-то захочет такого, как он. Секса с калекой. Кто-то? Не кто-то, а ОНА. После всех вот этих дежурств у его постели вряд ли он вообще ей еще интересен как мужчина.

Как же это просто – стоять напротив с журналом, делать в нем отметки и убивать того, кто лежит напротив в постели, своей врачебной честностью. А с другой стороны, ложные надежды тоже полная херня. Он вообще не знал, как теперь жить дальше, и кто он. Мужчина или подобие мужчины. Чем он станет, выйдя отсюда? Чем вообще займется?

Но в мозгах ни черта не изменилось за это время. Их распирало от похоти, когда он смотрел на Олю. Да, про себя называл ее Олей. Его возбуждало ее имя. Он повторял его про себя постоянно, иногда вслух едва слышно, когда смотрел как она спит, склонив голову на руки над своим ноутбуком. Бл***дь, ему б встать и на постель ее перенести, одеялом прикрыть. А вместо этого она подскакивает среди ночи и трогает его руки и ноги. Растирает их, массажирует. Первые разы хотел ее послать, но не смог. Хотел, чтоб трогала. Вот так эгоистично хотел до дрожи во всем теле.

А она разотрет, носки чистые наденет и укрывает вторым одеялом, волосы гладит, а он не спит, дыхание затаит и... ментально кончает от каждого ее касания, от пальцев теплых и очень нежных. Только иногда хочется схватить ее руки. Заломить и заорать, чтоб не трогала... ему надо иных касаний, не этих, как у сиделки или няньки. С физиотерапевтом ни черта не вышло. Он даже не смог подняться на руках, едва привстал, тут же упал, корчась от боли. Не вышло ни на третий раз. Ни на четвертый. Она смотрит, а он, как лох немощный, даже приподняться не может, подтянуться. Ненависть к себе зашкаливает. К себе и к ней. Лучше б ее здесь не было. Лучше б шла она домой и не дергала его больше надеждами и присутствием своим не распаляла. Не сводила с ума. Не плавила его мозги.

Потом его увозили на массаж, но он не чувствовал прикосновений к своим ногам ни пальцами, ни молоточком, ни иголками. Полное омертвение. Врач кивала головой, что-то записывала, а он знал, что все это ни о чем. Ни хера ему не поможет. Зачем все это вообще нужно? Возвращался в палату и отворачивался к окну. Оля пыталась с ним заговорить, но он игнорировал каждое ее слово. Если ее не трогает его грубость, пусть тронет его полное безразличие.

– С первого раза может не получиться и даже со второго. Нужно пробовать снова и снова. Я читала...

– Ну да, гугл великий и могучий, да? Вы не понимаете, что это все херня?

– Нет, не понимаю. Потому что читаю похожие истории и...

– И что? Там случаются чудеса? Кто-то начинает ходить?

– Нет. Но...

– Но можно засунуть кому-то в задницу. Оля, я не встану с этой постели. Не начну ходить. Просто смиритесь и уходите. Не знаю, что за миссию вы там на себя взвалили, но меня спасать не надо. Когда ж вы это уже поймете, а? Когда вам надоест?

Она замолкала и просто не спорила дальше, делала вид, что ничего не произошло. Он мог бесноваться, говорить что угодно, молчать сутками, но она не уходила и все. А его под утро каждый день отчаяние давит каменной глыбой всей бесполезностью ее дежурств. Ее вот этих сидений рядом с ним. Видит же. Как тяжело с ним, как моется в узенькой душевой, как работает за столом и клюет носом от усталости. Потому что спит постоянно в кресле, а не на постели.

Как-то уснула прямо за столом, а Вадим голову приподнял, заглядывая на экран ноутбука – перевод с английского. Кажется, какая-то статья по психологии. Морщась потянулся к тумбочке, там тетрадь с ручкой – тоже ее. Она вообще вся сюда к нему переселилась. С тех пор как его из реанимации в отдельную палату перевели – это место стало и ее домом тоже. И Вадим не знал, злит его это или радует... Он знал одно, если ее не было рядом, ему хотелось сдохнуть. И, возможно, это было бы правильным решением.

И незачем носиться со всякими схемами лечения, которые ей начертили врачи, и от которых он отказался. Какая на хрен физиотерапия? Если у него даже не стоит, и он мочится в судно, ходить в перспективе даже не светит. Зачем эти долбаные ложные надежды? Зачем себе врать? Видел этот взгляд у нее – злость и разочарование, когда физиотерапевт ушел после того, как Вадим погнал его матом. И хрен с ней, пусть разочаровывается. Все равно все бесполезно. Вот и сейчас тянется за долбаной тетрадкой и не достает, спину аж разламывает от боли. До слез, бл*. Но он все же достал тетрадь и ручку. До утра переводил ее текст от руки в тетрадь. Локти дрожали и пальцы сводило с непривычки, но он продолжал упрямо, кусая губы. Все, что увидел на экране, перевел. Весь взмок и наконец-то уснул.

Проснулся от ее запаха. Он реально шибанул в голову, как наркотик. Ударил прямо в виски. Похлеще нашатыря для него. Глаза чуть приоткрыл, а она через постель его переклонилась и что-то там делает с окном, то ли вытирает, то ли дергает за ручку, и ее грудь у него прямо перед глазами. В горле не то что пересохло, там все потрескалось, как в пустыне... и он вдруг почувствовал, как заныло в паху. Сильно. Словно член не просто встал, а вздыбился, наливаясь кровью до рези. Потому что грудь эта перед глазами колышется, край лифчика чуть сполз, и ему видно в распахнутом вороте блузки ее сосок. Не стоячий, спокойный, выпирающий вперед, очень нежный. Представил, как взял бы его в рот, и он бы затвердел, и в горле рык застрял. Бл*******дь. От возбуждения адреналин вспенился до такой степени, что он почувствовал, как на висках выступили капли пота. Ладонь начало печь от жажды сжать это полное полушарие, смять, сдавить, сдирая этот лифчик, втянуть губами ее сосок. И вдруг она пошатнулась, балансируя коленом на краю его постели, а он тут же схватил за талию, удерживая. Оля вперед упала, руками на подушку уперлась, ладонями по обе стороны.

В глаза ему смотрит ошалело так же, как и он в ее глаза.

– Я... я хотела окно открыть. Там так тепло сегодня.

Вадим облизал пересохшие губы. А она на них взгляд перевела, и ее рот приоткрылся, и он снова почувствовал этот прострел в паху хорошо знакомый и привычный когда-то. Когда от возбуждения разум мутнеет, и похоть шкалит десятым валом. Ладонь на ее спине лежит, не просто лежит, сильно сжимает, и он чувствует ее дрожь.

– Больше ничего не хотела?

Дыхание учащается не только его. Но и ее. Грудь вздымается и опадает, а у него вообще под ребрами свистит и ходуном ходит.

– Хотела, чтоб ты дышал свежим воздухом. Врач... 1345d3c

– Тсссс.

Приложил палец к ее губам, от глаз оторваться не может, не лжет ведь... взглядом не солжешь. Он плывет, затуманивается. У нее очень мягкая нижняя губа, провел по ней, а потом сам не понял, как со стоном потянул ее к себе вниз за затылок и впился в ее рот губами. Оля дернулась всем телом вместе с ним. У нее охеренные губы, пи***ц, как он смог так долго продержаться и не попробовать их, не вгрызться со всем голодом, от которого почувствовал себя живым, почувствовал, как скрутило яйца от потребности разрядки. Даже если все это фантомно – по хеееер. Потому что это не просто кайф – это космическая нирвана. Языком вглубь ее рта, а там запах мяты от зубной пасты и ее дыхание, толкнуться в ее язык, сплетаясь с ним, с гортанным низким стоном, стискивая ее спину сильнее, впиваясь в затылок, в шелк спутанных волос. Чтоб не вырвалась, чтоб дала ему надышаться своими всхлипами и рваными вздохами. Думал, Оля начнет вырываться, но она обхватила его лицо ладонями и целует в ответ, жадно, исступленно целует, подставляя свои губы, дает их терзать, кусать, давить своим ртом на ее рот аж до боли, ударяясь зубами о ее зубы, до крови. Каждый стон обжигает кипятком, у него словно губы обнажены до мяса, так сильно чувствительно каждое касание. Сильнее толкается в глубину ее рта языком, и его трясет от возбуждения и дикого наслаждения. Нагло стиснул грудь жадной ладонью... и его накрыло с такой силой, что, казалось, разорвало на куски, как будто спираль внутри раскрылась, распарывая бешеным удовольствием все внутренности. И тело дернулось от запредельного кайфа. В ту же секунду Ольга отпрянула, сжимая блузку на груди, тяжело дыша и глядя ему в глаза.

– Мне... мне идти надо. Мне надо работу отдать. Переодеться. Надо.

Выскочила из палаты, как ошпаренная. А Вадим от разочарования приподнялся вперед и... твою ж мать.... Член под простыней все еще стоял колом, и по белой материи расползлось мокрое пятно. Охеренно, бл*. Расхохотался хрипло и истерически, падая обратно на подушки.

Даааа. Все работает... но он обкончался как мальчишка от одного поцелуя.

Потянулся за мокрыми салфетками. Долго вытирался. Стянул с себя простыню. Накрылся покрывалом. В коридоре слышались чьи-то шаги. Успел сунуть салфетки в пакет для мусора. Санитарку будет, чем удивить. Скорее всего, это она пришла с утренними процедурами.

С этого дня он начал занятия с физиотерапевтом и потребовал установить для него тренажер над постелью, чтобы постепенно начать подтягиваться на руках и вставать. Пока Ольги не было, он это сделал аж три раза – почти сел на кровати и наконец-то почувствовал свои плечи и мышцы, правда, от боли хотелось орать и крыть матом всех и вся.

Он хотел, чтоб она увидела, что у него получается, но вместо Ольги в палату зашла Тася с пакетом и дурацкой улыбкой на губах. Ее глаза округлились от удивления. А Вадим грязно выругался про себя и, закрыв глаза, поздоровался сквозь зубы. Вот оно – напоминание, живое и настоящее, зачем и почему с ним возится Оля.